Когда цветут лилии

Хината возвращается поздно. Она приходит, когда уже зажигаются уличные фонари и самое время ужинать. Ирука водил их есть такояки — это было немного, и она всё ещё голодная, но… идти на ужин не хочется. Она помнит это отвращение на лице отца и боится снова его увидеть. Ей страшно от одной мысли сесть с ним за стол. Есть ли хоть один способ избежать этого? Она проходит по узким коридорам поместья, стараясь найти себе оправдание никуда не идти. Но, к большому сожалению, ничего вразумительного она не придумала. Бумажные двери послушно раскрываются, и она оказывается у обеденного стола. Её отец и сестра уже здесь. Тёмные традиционные одежды, длинные волосы и это чувство собственного достоинства, высеченное на их лицах. Хината здесь чужая. Её мешковатая куртка шумит, когда она её снимает. Она откидывает чёлку за ухо и опускается за стол. — Как дела в Академии? — где-то в середине трапезы спрашивает Хиаши. И Хинате становится интересно, что ему сказали. Рассказали ли ему, как она заплаканная бегала по школе? Как её оставили после уроков? Как она теперь наказана на ближайшее время? — Хор-рошо, — практически не заикаясь, произносит Хината. Она копается в рисе палочками — под строгим взглядом аппетита практически не остаётся. Хиаши молчит. Он не говорит о её наказании. Но ведь наверняка знает. Точно знает. Хината украдкой смотрит на его лицо, стараясь угадать ход его мыслей, но ничего не получается. И через каких-то двадцать минут отец покидает стол. Хината выдыхает, она улыбается и смотрит на сестру: — Как твои дела, Ханаби? Она искренне рада её видеть. Её сестра — это яркий лучик света. Она нуждается в ней. Они с ней семья. Но Ханаби молчит. Она поджимает губы в знакомом жесте, копируя отца, делает глоток чая и отвечает: — Я сегодня так устала. И она уходит. Оставляет Хинату в комнате одну. Тёплая чашка согревает ладони, Хината старается успокоиться. Это нормально. Ханаби не была с ней груба. Она просто устала. Ей девять, на неё столько всего свалилось. А сколько она тренируется… И всё-таки, как она себя ни успокаивает, холодность Ханаби её задевает. Хината идёт в комнату, задумавшись, снова и снова возвращаясь к утру. Может, она может продолжить тренироваться? Не станет же отец вытаскивать её из додзё насильно? Она могла бы ходить на утренние тренировки, а вечерние можно было бы и пропустить — тем более что она будет отбывать наказание. Она настолько поглощена своими мыслями, что не сразу замечает, как вокруг изменилась атмосфера. И только когда становится поздно, она отрывает взгляд от пола. Неджи стоит в конце коридора. Хината чувствует приступ тошноты. Она, как собака с условным рефлексом — у неё сразу начинает болеть рёбра. Она смотрит на его руки, на перебинтованные пальцы, которые он сбивает в кровь на тренировках, и ей становится дурно. Кажется, что коридор начинает качаться. — Я слышал, что наши тренировки больше вам не по зубам… Хината боится опустошить желудок на ковёр у его ног. Она оглядывается назад, серьёзно размышляя о том, чтобы сбежать. Если Неджи сегодня надавит на неё чуть сильнее, чем обычно, она так и сделает. Она просто не вынесет его. Не сегодня. Пожалуйста. — Ты хочешь уйти? — Неджи шипит. Он смотрит на неё сверху вниз и сжимает кулаки. Наверняка он больше всех злится, что Хиаши отменил их тренировки. У него было столько возможностей выместить свой гнев на ней. Ненавидела бы она его, если бы он был виновен в смерти Хиаши? Хината на секунду отвлекается. Она вдруг задаётся вопросом: а она бы вообще горевала, если бы Хиаши умер? — Тебе стоит просто сдаться и даже не пытаться окончить Академию, — жёсткие пальцы впиваются ей в руку, не спасает даже вновь накинутая куртка. Он прав. Хината это знает. Из неё никудышный шиноби. Совершенно никудышный. И что же ей делать? Как ей быть? — Впрочем, ты и сама это знаешь, — Неджи отпускает её, толкает плечом и уходит. Уже дойдя до своей спальни, она не выдерживает. Она добегает до ванной и освобождает желудок. Она не может остановиться, даже когда он оказывается пуст. Её рвёт желчью.