Гордыня — самый страшный грех

Немного ранее…

Чай в пиале был ещё горячим, но Рацио держал её в руках, будто надеясь согреться изнутри. Кабинет Жуань Мэй был залит мягким светом настольной лампы — теплая, почти домашняя атмосфера, нарушаемая только ровным щелчком клавиатуры. Учёная сидела за компьютером, сосредоточенно печатая очередной абзац своей докторской, и только спустя минуту нарушила тишину: — Этот мальчик, которого я видела вчера с тобой… он и есть Авантюрин? Рацио поставил пиалу на низкий столик чуть резче, чем хотел. Он даже не сразу понял, дышит ли. В памяти вспыхнула картинка — бледный свет аудитории, незапертая дверь, и Авантюрин, запутавшийся в его объятиях, запрокинувший голову так, что невозможно устоять от соблазна поцеловать его в шею. Они были слишком поглощены друг другом, чтобы услышать шум приближающихся шагов. А потом рывок. Другой. Ручка двери заклинила, но будь их реакция медленнее, даже это их бы не спасло от разоблачения. В моменте, мурашки пробежали по позвоночнику. И где-то, под всем этим страхом, теплилось крошечное, опасное чувство — облегчение. Будто если бы всё вскрылось, можно было бы перестать прятаться. Больше не лгать, не делить свою жизнь на части. Но Веритас, как всегда, заглушил этот голос. — Да, — произнёс доктор спокойно. — Он сын одного моего знакомого. Это не было ложью. Отчим Авантюрина действительно работал в Академии долгие годы и до недавних событий, Рацио даже кивал ему при встрече. Просто… он умолчал всю правду. Жуань Мэй оторвалась от экрана, повернув голову к Веритасу. — Я вижу, он для тебя многое значит, — мягко сказала она. — Расскажешь о нём побольше? Чтобы я знала, как выстроить диалог. Рацио поймал её взгляд. Голубые глаза, спокойные, как утро после шторма. Ни малейшего признака ревности. Ни подозрения. Раньше он тоже так умел — быть неподвижным, прозрачным. Пока в его жизнь не вошёл мальчишка, который жил слишком ярко и чувствовал слишком много. Веритас выдохнул, обхватив пальцами подбородок. На мгновение представил, как Жуань Мэй открывает правду и всё рушится: карьера, репутация, маска «идеального доктора». А потом представил другое: что она узнаёт и… ничего не говорит. Просто молча принимает реальность. Без громких ссор и хлопков двери. Эта мысль была соблазнительной. Даже больше, чем поцелуй. Но вместо этого Рацио поднял взгляд и произнёс: — Не говори с ним о любви. Жуань Мэй чуть выгнула бровь. — Почему? Доктор улыбнулся нарочито небрежно, поднося пиалу к губам. — Потому что он ещё не знает, что это такое. После глотка на языке остался терпкий вкус зелёного чая. И нечто, похожее на стыд…

***

Жуань Мэй чуть наклонила голову, наблюдая за тем, как Авантюрин задумчиво уставился в одну точку. Она не подгоняла его, просто молча ждала, давая пространство. Это молчание не давило, наоборот, в нём было что-то тёплое, безопасное. — Иногда, — заговорил наконец юноша, хрипловато, будто слова приходилось вытаскивать изнутри, — мне кажется, что я всё время жил в какой-то… замкнутой петле. Одни и те же дни, одни и те же мысли. Как будто… стоял в болоте. Он усмехнулся уголком губ, не глядя на психолога: — Глупо, да? — Вовсе нет, — мягко ответила Жуань Мэй. — Болото — хорошая метафора. Оно тянет вниз, а выбраться самому почти невозможно. Авантюрин кивнул, продолжая говорить медленно, как будто сам себе признаваясь: — Я думал, что так и будет всегда. Что мне не нужно ничего нового, что я не смогу измениться. Я уже знал, кто я. Или, по крайней мере, считал, что знаю. Он провёл ладонью по затылку, взъерошивая отросшие волосы, и замолчал на секунду, прежде чем добавить, чуть тише: — А потом появился один человек… и всё как будто перевернулось. Взгляд Жуань Мэй стал внимательнее, но она не перебила. — Он… показал мне, что я могу быть другим, — Авантюрин говорил неуверенно, подбирая слова. — Что я не обязан оставаться в той… грязи, в которой вырос. Сначала это дезориентировало, я ничего не понимал и даже злился на него. Потом… увидел его отношение. Как заботится, помогает из раза в раз. Он усмехнулся, чуть смутившись: — Иронично, но с его подачи я начал видеть себя иначе. Не как бесполезного отброса. А как… человека, которого может кто-то выбрать. Может что-то хотеть. — Это очень сильное влияние, — мягко заметила Жуань Мэй. — И, судя по твоему голосу, не негативное. Авантюрин пожал плечами, пытаясь спрятать тепло, которое непрошено вспыхнуло внутри. — Может быть. Я и сам не понял, как это произошло. Просто однажды проснулся и понял, что мир стал… другим. — Или ты сам стал другим, — спокойно уточнила психолог. Он взглянул на неё и хмыкнул: — Наверное. Жуань Мэй сделала небольшую заметку в ежедневнике, но без отстранённости. Наоборот, её тон оставался тёплым и вовлечённым. — Знаешь, такие переломные моменты часто случаются, когда в нашу жизнь входят значимые фигуры. Не обязательно романтические. Иногда это учитель, друг, наставник… человек, который смотрит на нас по-другому. Авантюрин отвёл взгляд. В груди у него что-то болезненно кольнуло. Он прекрасно знал, в какой именно категории был тот человек. — Ты не обязан рассказывать больше, чем хочешь, — продолжила Жуань Мэй, уловив изменение на его лице. — Но если когда-нибудь в этом возникнет необходимость, я здесь, чтобы выслушать. Юноша молчал. Пальцы невольно впились в подлокотник кресла. — Я не привык… рассказывать, — пробормотал он. — Обычно если я начинаю говорить, люди либо жалеют, либо отворачиваются. — Я не из тех, кто отворачивается, — спокойно ответила женщина, с лёгкой, почти незаметной улыбкой. — И мне не нужно, чтобы ты был идеальным рассказчиком. Мне важнее, чтобы ты был честным с самим собой. Эти слова задели Авантюрина глубже, чем он ожидал. Он откинулся на спинку кресла и выдохнул, как будто с плеч спала какая-то маленькая тяжесть. Жуань Мэй глянула на часы, потом снова на юношу. — Пожалуй, на сегодня достаточно. Ты справился очень хорошо. Он приподнял бровь: — Правда? Я ведь просто болтал. — Иногда именно это составляет самую сложную часть работы, — улыбнувшись, психолог закрыла ежедневник и положила ладонь на мягкую обложку. — Не торопись. Всё придёт постепенно. Попрощавшись и выйдя из кабинета, Авантюрин ощутил странное послевкусие после консультации. Собственные слова, ответы Жуань Мэй крутились в голове, как песчинки в часах. Казалось бы, ничего не изменилось, но восприятие работало иначе. Юноша машинально засунул руки в карманы и пошёл по пустынному коридору. Вечернее солнце окрашивало белые стены академии в тёплые тона, и от этого всё вокруг казалось будто чуть медленнее, мягче. На повороте он едва не столкнулся с кем-то, и, подняв взгляд, увидел Рацио. Доктор, как всегда, выглядел безупречно: строгий пиджак, галстук, элегантные движения. Но в глазах — едва заметная усталость и что-то тёплое, родное. Рацио на секунду замер, а потом его губы изогнулись в лёгкой, почти домашней улыбке. — Здравствуй, Авантюрин, — голос у него был чуть ниже обычного, с хрипотцой от долгого рабочего дня. — Ты уже закончил? — Привет, — Авантюрин по привычке дёрнул уголком губ, будто пряча в улыбке остатки волнения. — Да, только что. Веритас шагнул ближе, сокращая расстояние между ними. Пахло его духами и немного — штукатуркой. Он не сказал ни слова, просто поднял руку и убрал со лба юноши выбившуюся прядь, задержав пальцы у виска чуть дольше, чем было нужно. Авантюрин не отстранился, наоборот, чуть наклонился к ладони, ластясь, как кот. — Первый учебный день позади, — тихо произнёс доктор. — Я рад, что ты пережил его достойно. — Звучишь, как папаша, — фыркнул Авантюрин, но улыбка получилась мягкой. Рацио тихо рассмеялся и, прежде чем Авантюрин успел отреагировать, наклонился и легко коснулся его губ. Коротко, почти мимолётно, но с привычной уверенностью. Юноша замер, сердце гулко ударилось в груди. Всё казалось таким естественным, будто они не расставались с прошлого вечера. Но в коридоре повисла лёгкая неловкость — слишком открытое место, слишком будничный момент. — Тебе пора домой, — шепнул доктор, словно ничего не произошло. — Не переутомись в первую же неделю. — Постараюсь, — так же тихо отозвался Авантюрин, чувствуя, как тепло от поцелуя медленно растекается по телу. Он смотрел ему вслед, пока Рацио шёл по коридору прочь, и вдруг понял, что скучал. Когда шаги доктора затихли за углом, Авантюрин всё еще стоял на месте, словно вдруг забыл, куда шёл. Пустые аудитории за закрытыми дверями, мягкое гудение ламп, запах новой мебели — всё это странным образом усиливало чувство одиночества. Он провёл пальцами по губам, будто пытаясь сохранить остаток чужого прикосновения. Этот поцелуй… казалось, он был всего лишь коротким жестом. Ни к чему не обязывающим, привычным, как старый пароль, который вводишь не задумываясь. Но внутри Авантюрина что-то сдвинулось. Юноша вспомнил вчерашний день в аудитории, игру «строгий профессор и его нерадивый ученик», то, как Рацио смотрел на него тогда — с жадностью, вниманием, будто он был центром мира. И сейчас — всего пара коротких фраз, один мягкий поцелуй… а доктор уже уходит, растворяется в делах и своей взрослой жизни. А он? Он остаётся здесь, среди пустых коридоров, как мальчишка, который снова ждёт, когда к нему вернутся. — Чёрт, да пошло оно всё… — пробормотал Авантюрин, будто в шутку. Он поднял руку и быстро потёр внезапно воспалившееся глаза. — Расклеился, как придурок. Сунув руки поглубже в карманы, юноша направился к выходу из Академии. Вечерний воздух был тёплым, мягким, но внутри всё странно сжималось. Это было похоже на лёгкую зависимость, которую пока не осознаёшь до конца. Рацио являлся для него чем-то вроде модели идеального человека — стабильный, уверенный, взрослый. В его присутствии Авантюрин чувствовал себя в безопасности, словно рядом с человеком, который не способен причинить боль. И теперь, сидя в этой Академии среди новых лиц и новых дорог, он вдруг ясно понял: ему мало тайных встреч дома у доктора или украденных мгновений в пустых коридорах. Он хотел большего. Хотел быть не просто страстным эпизодом или игрой на нервах, а чем-то настоящим — тем, кто сможет идти рядом с Рацио. Достойным спутником, несмотря на разницу в возрасте и опыте. Авантюрин остановился посреди дороги и поднял взгляд к небу, окрашенному в закатные тона. «У меня своя жизнь начинается, — подумал он. — А ты, доктор, просто подожди немного. Я скоро догоню тебя…» Юноша разглядывал первые, едва сверкающие серебром звёзды. И в его воображении, будущее рисовалось не серой пустой неизвестностью, а полной света сказкой. Там был Рацио. А ещё — надежда, что их история может стать чем-то большим, чем случайное приключение.

***

Не прошло и пары месяцев, как Академия полностью поглотила Авантюрина. Факультет стратегических инвестиций оправдывал своё название: преподаватели будто сговорились, требуя от первокурсников невозможного. Курсовые на тему: «Модели риск-менеджмента в условиях цифровой экономики», аналитические доклады о «структуре инвестиционных портфелей» и групповые проекты по «оценке прибыльности вымышленных компаний». Даже Топаз, всегда уверенная в своих силах, выглядела вымотанной, листая учебники до поздней ночи, пока они болтали по видеосвязи. Авантюрин держался. Это было впервые, когда ему есть за что цепляться: у него появились цели, а вместе с ними — и новые знакомства. Чаще всего он проводил время с Топаз. Та заразительно смеялась, рассказывая забавные истории из своего прошлого и про пушистых четвероногих, что остались в родном городе. Авантюрин слушал, посмеиваясь: боевой нрав девушки, её амбиции, способность находить что-то хорошее в каждой ситуации, напоминали ему что-то детское и в то же время — очень серьёзное. Счетовод — вечно хрюкающая свинка Топаз — действительно не была простым питомцем. Со временем, юноша стал воспринимать его как ещё одного компаньона их маленькой команды. На длинных перерывах, Авантюрин играл с животным во внутреннем дворе Академии, и Топаз называла его «единственным человеком, кого Счетовод признал сразу». Также появился общий чат их учебной группы. Там обсуждали не только лекции, но и будущее «посвящение в студенты». Старшекурсники обещали море алкоголя и веселья. Для Авантюрина это был новый опыт — из-за вечно пьющего отчима, раньше он даже близко не был на подобных вечеринках. Но сейчас его распирало любопытство. Ещё одним «счастливым совпадением» стало то, что и он, и Топаз выбрали факультатив по психологии. Авантюрин, конечно, выбрал его по очевидной причине. Для девушки — это возможность научиться лучше понимать людей и саму себя. На лекциях Рацио царила холодная, строгая атмосфера, но материал подавался интересно. Голос доктора легко держал внимание аудитории, и даже самые сонные студенты сидели прямо. Однако Авантюрин и Топаз частенько хихикали на задних рядах, кидая друг другу записки и тихо подшучивая над Сугилитом, который всегда садился за первый стол, будто хотел продемонстрировать преподавателям, какой он примерный студент. Однажды Авантюрин, сдерживая ладонью рвущийся наружу смех, аккуратно наклеивал на спину Сугилита стикер с надписью «Пни меня», когда услышал ровный, холодный голос: — Авантюрин. К доске. Сердце ухнуло вниз. Топаз едва не уронила ручку, а Сугилит, обернувшись, посмотрел на него с такой ненавистью, что юноша понял — сегодня он попал по-крупному. Авантюрин знал материал от силы на треть. Но стоять у доски под ледяным взглядом Рацио, что сидел за учительским столом, закинув ногу на ногу, было куда труднее. Тот не перебивал, не подсказывал. Только молча смотрел, будто видя его насквозь. Когда лекция закончилась, доктор сухо бросил: — Останься. И уже в пустой аудитории Авантюрину пришлось «извиняться». Вставая на колени, он чувствовал смесь стыда и возбуждения. Рацио не смягчался, не говорил лишних слов — и от этого происходящее будоражило ещё сильнее. В итоге юноша покинул лекционную на дрожащих ногах, с растрепанными волосами, но с совершенно ясным осознанием: жалеть ему точно не о чем. Единственное, о чём Авантюрин действительно жалел, так это о том, что из-за плотной учебной нагрузки у него оставалось мало сил и времени на встречи с Рацио. То доктор был занят лекциями и научными комиссиями, то у него самого накапливались задания. Иногда Рацио просто не мог выкроить ни часа, и тогда Авантюрин возвращался домой с тяжёлым чувством недосказанности. Но когда пары по психологии подходили к концу, сердце начинало колотиться быстрее. Если Рацио поднимал на него взгляд и смотрел на миг дольше обычного, Авантюрин понимал: сегодня — да. После занятий они запирались в аудитории, и с первым щелчком замка все маски падали. Строгий и холодный профессор, превращался в человека, чьи пальцы жадно искали кожу, чьи губы горели. Они будто старались наверстать всё то время, что были вынуждены держать дистанцию. Доктор сажал юношу на край стола, сбрасывал с плеч рубашку, и, не тратя слов, подчинял своей воле. У Авантюрина спирало дыхание. Он цеплялся ногтями за спину Рацио, срываясь на глухой шёпот и стоны. Или сжимал ладонями край стола, пока листы со студенческими самостоятельными не летели на пол, сминаясь под его пальцами. Иногда Рацио усаживался в своё кресло, притягивал Авантюрина за талию и помогал двигаться в такт заданным движениям. Медленно, уверенно, будто в ритме какой-то личной симфонии. Это были минуты, когда всё исчезало — аудитория, мир, время. Оставались только они, дыхание, тепло, и глухие удары сердца, смешивающиеся в одно. А бывало и по-другому. Дома у доктора, где стены знали их тайны. Рацио поднимал Авантюрина на руки, а тот, обвивая ногами его талию, целовал так, будто хотел, чтобы ни одна душа не сомневалась в том, кому принадлежит этот человек. Одежда летела на пол, звонко ударяясь пуговицами о пол. Доктор едва не падал, запутавшись в штанинах, и всё равно они не могли оторваться друг от друга. Однажды Виритас опустил Авантюрина на кровать и, наклонившись, коснулся губами ключиц. Затем шеи, живота, медленно опускаясь ниже. Его дыхание обжигало. Но когда доктор поднял глаза, юноша уже спал. Истощённый, расслабленный, с лёгкой улыбкой на губах. — Авантюрин? — тихо позвал Рацио, касаясь его щеки. Ответа не последовало. Только ровное дыхание. Тогда Веритас вздохнул, убрал с лица юноши прядь и лёг рядом, позволив усталости победить. Да, ограничения, которые ставила учёба в Академии, раздражали, но от этого огонь между ними разгорался лишь сильнее. Справедливости ради, они не всегда прятались в постели. Их можно было встретить на ночном сеансе в кинотеатре или неторопливо гуляющими по вечернему городу. Они часто останавливались у уличных кафе, где Рацио неизменно брал себе травяной чай, а Авантюрин — что-то сладкое, с сиропом и сливками. Порой доктор помогал с курсовыми, терпеливо объясняя формулы и принципы, а Авантюрин слушал, с трудом сосредотачиваясь на цифрах, а не на соблазнительной линии губ Рацио и его голосе, в котором было что-то завораживающе спокойное. Были и редкие вечера покоя… Когда они вместе принимали ванну, наполненную водой с эфирными маслами, Авантюрин полулежал, прислонившись спиной к груди Рацио. Закрыв глаза, он слушал, как тот поэтично и чувственно читает легенды «Вечной Земли». О богах и героях, о тех, кто любил и страдал. Голос Рацио обволакивал, убаюкивал. И вдруг, сам не заметив, как слова сорвались с языка, Авантюрин тихо проронил: — Я люблю тебя. Тишина, которая последовала, была почти физической. Горячая вода больше не расслабляла — наоборот, Авантюрин почувствовал, как его мышцы понемногу напряглись. Рацио замер за его спиной, и эта неподвижность вдруг показалась бесконечной. Тревожной… Юноша медленно обернулся, и первое, что увидел — это как доктор торопливо закрывает книгу. Словно она внезапно стала щитом. Взгляд его был устремлён куда-то в сторону. Не на него. Авантюрин ждал. Сердце колотилось о рёбра, дыхание сбилось. В груди появилось то знакомое ощущение: как будто завис на краю, а впереди — тишина и пустота. «Скажи что-нибудь…» — мысленно взмолился он. Рацио глубоко вдохнул, провёл рукой по его волосам. Нежно — как всегда. Но в этом прикосновении была осторожность, словно доктор подбирал слова, чтобы не ранить. — Ты умеешь говорить такие вещи… которые обжигают всё внутри, — тихо произнёс он. Эти слова ударили не так, как Авантюрин ожидал. Не было ни признания, ни насмешки. Просто что-то промежуточное. Словно Рацио встал на границе и не сделал ни шага вперёд, ни назад. Авантюрин всмотрелся в его лицо. Улыбка мужчины была мягкой, но натянутой, как ткань, готовая лопнуть от малейшего рывка. — Давай не будем спешить с такими словами, — добавил доктор. — У нас ещё всё впереди. Авантюрин кивнул. Он даже попытался улыбнуться. Всё выглядело почти естественно, если не считать холодка, который медленно растёкся по груди. Юноша снова откинулся назад, стараясь вернуть ту лёгкость, что была минуту назад. Рацио вернулся к книге, как будто ничего особенного не произошло. Но внутри Авантюрина что-то сдвинулось. Совсем чуть-чуть. Как микротрещина в стекле, которую пока не видно, но она уже есть.