Гордыня — самый страшный грех

Прошло три недели с того момента, как Авантюрин учился жить без Рацио. Хотя он бы не назвал это жизнью в полном смысле — скорее, существованием по инструкции. Как если бы у него отняли что-то жизненно важное и оставили памятку: дышать, вставать, идти, улыбаться. Сначала была пустота — звонкая, оглушающая. Потом боль, вязкая и тянущая, будто юноша всё ещё пытался нащупать то, чего больше не было. Отрицание сменилось смирением, а смирение — онемением. Это напоминало попытку жить без руки, без глаза или… без сердца. Ты знаешь, что оно должно быть на месте. Ты помнишь, как оно ощущалось. Но каждый раз, когда тянешься — натыкаешься на пустоту. Авантюрин не считал доктора полностью неправым в своём решении. Эта мысль приходила к нему чаще, чем хотелось бы. Он не винил его. Скорее, себя — за то, что позволил расслабиться, позволил надеяться, позволил поверить, что нежность может задержаться дольше, чем обычно. Юноша не собирался преследовать Рацио. Не собирался писать, искать встреч, умолять поговорить ещё раз. Нет. Ту же ошибку, что он когда-то допустил с Алмазом, Авантюрин больше не позволил бы себе повторить. Он сделал вывод. Быстрый, резкий, болезненный, но логичный: любовь, отношения, тихая близость — не для него. Говорят, если не везёт в картах — повезёт в любви. Авантюрину в картах везло. Остальные выводы напрашиваются сами. Юноша выдохнул дым сигареты, и густое облачко, смешавшись с паром от холодного воздуха, на мгновение скрыло всё перед ним. Город занесло снегом. Двор Академии под белыми шапками выглядел сонным, будто впал в спячку; как если бы даже камни и бетон решили переждать стужу, не чувствуя. Зима вступала в свои права. И как бы Авантюрину ни хотелось, он не мог укрыться под снегом, подобно жухлой газонной траве. Не мог притвориться, что его нет. Скоро начиналась зачётная неделя, за ней — праздники, а потом экзамены. Первое его почти не тревожило. Со вторым было немного сложнее. Предметы давались ему сносно, но уверенности не было. А уповать в таких делах только на удачу даже для него казалось неоправданным риском. Авантюрин потушил сигарету о снег на боковине лавочки и точным, едва ли не демонстративным движением зашвырнул бычок в мусорку напротив. В тот же момент он почувствовал, как что-то настойчиво ткнулось ему в ногу и приветливо издало хрюкающий звук. Юноша опустил взгляд и не удержался от улыбки. Счетовод, кто же ещё? Свинка была одета в тёплый вязаный свитер в полоску, а на копытцах красовались крошечные ботиночки. Пятачок и хвостик, впрочем, всё равно торчали наружу и наверняка мёрзли. Авантюрин наклонился, легко подхватывая питомца на руки, и ласково провёл ладонью по его спинке. — Ну что, Счетовод, как тебе зима? — шутливо поинтересовался он. В ответ раздался недовольный, выразительный хрюк. Юноша тихо рассмеялся и огляделся. Если Счетовод здесь, значит, Топаз тоже где-то рядом. И действительно: та появилась практически следом. Запыхавшаяся, со съехавшей набок шапкой и розовыми от холода щеками, девушка остановилась неподалёку, уперев руки в колени и тяжело дыша. — Мне кажется, он тебя за километр чует, — проворчала она, бросив на питомца укоризненный взгляд. — Счетовод! Сколько раз говорить тебе не убегать?! Ты можешь потеряться. Тебя могут поймать какие-нибудь придурки. Но свинка её, разумеется, проигнорировала. Всё внимание Счетовода было приковано к карману куртки Авантюрина. Он возбуждённо хрюкал, настойчиво тычась пятачком, будто точно знал, что именно там его ждёт. Заинтригованный, Авантюрин сунул руку в карман и рассмеялся, вытаскивая пару мятых купюр. — Кажется, Счетовод учуял не меня, а запах прибыли, — сказал юноша, демонстрируя находку. — Тебе стоит поучиться у своего компаньона, Топаз. Иначе это он станет самым перспективным топ-менеджером. Авантюрин немного подразнил свинку, помахав перед его мордочкой кредитами, а затем сложил их обратно в карман и застегнул молнию, прежде чем Счетовод успел окончательно туда нырнуть. Свинка недовольно фыркнула, уткнувшись пятачком в куртку, и выразительно посмотрела на него снизу вверх — с укором, достойным налогового инспектора. — Эй, — мягко протянул юноша, почесав животное за ухом. — Всё честно. Это мой стартовый капитал. Топаз наконец выпрямилась, стянула варежку зубами и ткнула друга в плечо пальцем. — Ты его балуешь, — заявила она обвиняюще. — Потом он будет требовать процент за сопровождение. — Так он уже требует, — фыркнул Авантюрин. — Просто пока в натуральной форме. Счетовод довольно захрюкал, словно подтверждая. Топаз чуть улыбнулась и аккуратно забрала питомца из рук юноши. — Кстати… — протянула она как бы между делом, поправляя шарф. — Ты в курсе, что сегодня вечеринка по случаю посвята? Авантюрин удивлённо моргнул. — Сегодня? — он нахмурился. — Вроде посвящение в студенты проводят в начале семестра. Не поздновато ли? — Обычно да, — кивнула девушка. — Но в этом году всё сдвинулось. Проверки, комиссии, какие-то внутренние разборки в администрации… — Топаз махнула рукой. — Короче, решили не отменять, а перенести. Старшекурсники пообещали сегодня вечером всё наверстать. Я сброшу тебе адрес. Авантюрин тихо хмыкнул, снова переводя меланхоличный взгляд на заснеженный двор. — Вот как… Несколько секунд они молчали. Сугробы вокруг казались слишком чистыми, слишком нетронутыми, будто мир притворялся, что в нём всё в порядке. — Так ты как… придёшь? — спросила Топаз без нажима, осторожно. Словно любое резкое слово могло сломать тот хрупкий стержень, на котором едва держалась личность её друга. Авантюрин покачал головой. — Не думаю. Девушка вздохнула. Оне не стала уточнять, не стала уговаривать. Лишь кивнула, принимая ответ так же спокойно, как он был сказан. Однако пальцы, державшие Счетовода, сжались чуть крепче. — Жаль, — призналась Топаз тихо. — Я думала… тебе бы не помешало развеяться. — Возможно, — отозвался юноша. — Но сегодня — точно нет. Топаз посмотрела на него внимательнее, будто хотела сказать что-то ещё, но передумала. Она знала — чувствовала — что с Авантюрином что-то произошло. И знала также, что он сам решит, когда и сколько рассказывать. Если вообще решит. — Понимаю, — упавшим голосом, наконец, произнесла староста. — Если вдруг передумаешь… ты знаешь, где нас искать. Авантюрин кивнул. И уже собирался попрощаться, когда вдруг, сам не до конца осознавая зачем, добавил: — У меня сегодня последняя консультация с психологом. Топаз удивлённо вскинула брови. — Правда? — Угу, — он пожал плечами с деланным равнодушием. — Заключительная. По крайней мере, по плану. Девушка улыбнулась: тепло и искренне. — Это же хорошо, Авантюрин. Правда! Ты молодец, что вообще туда ходил. — Не знаю, — честно ответил юноша. — Иногда мне кажется, что я просто трачу её время. — Глупости, — тут же отрезала Топаз. — Я думаю, Жуань Мэй не из тех, кто терпит пустую болтовню. Ей важно тебя услышать. Авантюрин усмехнулся. Тускло, едва заметно. — Надеюсь. Они попрощались без лишних слов. Топаз ушла, унося с собой Счетовода и лёгкий след тепла, который всегда оставался после неё. Авантюрин же ещё какое-то время сидел на лавочке, глядя перед собой, пока холод не напомнил о себе. «О чём говорить сегодня?» — подумал он, поднимаясь. Может, спросить прямо? Спросить, что делать с разбитым сердцем, которое продолжает болеть, даже когда ты убеждаешь себя, что всё кончено? Или выбрать что-то более безопасное — абстрактное, далёкое, не требующее откровений? Ему нравилось говорить с Жуань Мэй. Не столько разбирать своё состояние по полочкам, сколько просто… болтать. О жизни, о случайных мыслях, о странных поворотах судьбы. Слушать её истории, спокойный, тёплый голос, в котором не было ни жалости, ни осуждения. Только опыт. Иногда Авантюрину казалось, что он у неё учится. Не жить правильно, а жить вообще. И, может быть, — юноша позволил себе эту почти наивную мысль — даже к этой проблеме Жуань Мэй подберёт верное слово. Не волшебное, не такое, которое мгновенно залечит рану. Но достаточно точное, чтобы она перестала кровоточить… Дорога до главного корпуса не заняла много времени. Авантюрин прошёл её почти на автопилоте, пряча руки в карманы и втягивая голову в ворот куртки. Снег под ногами скрипел глухо, будто нарочно приглушал собственные звуки, оставляя ему пространство для мыслей. В холле было влажно из-за большого количества мокрой одежды. Студенты толпились у кафетерия, обсуждая предстоящую вечеринку в честь посвящения первокурсников. Обрывки фраз долетали до юноши, как чужая радиоволна: «дресс-код», «диджей», «посвят», «море алкоголя». Авантюрин скользнул мимо них, не тормозя. Впрочем, его всё равно никто его не останавливал и не окликал. Это было даже на руку. У кабинета Жуань Мэй всегда стоял одинаковый запах тёплого чая и чего-то травяного, ненавязчивого. Этот запах странным образом успокаивал сильнее любых слов. Авантюрин постучал и дождался привычного: «Входите!» Психолог сидела за столом, как обычно: аккуратная, собранная, с чашкой в руках. Она подняла взгляд от документов, и на губах тут же появилась мягкая, домашняя улыбка. — Авантюрин. Рада тебя видеть, — сказала Жуань Мэй, кивая на кресло напротив. — Проходи. Как ты? Юноша повесил куртку на вешалку и, устроившись на месте, откинул спинку назад. На секунду он задумался. Ответов было слишком много, но ни одного подходящего. — Живой, — наконец выдал Авантюрин с кривой усмешкой. Психолог тихо хмыкнула и прикрыла глаза, принимая сказанное без упрёка. — Что ж, для начала сойдёт, — согласилась Жуань Мэй, мягко улыбнувшись. — Это наша последняя встреча по плану. Она сделала паузу, давая словам осесть, и добавила уже тише: — Хочешь подвести итоги… или просто поговорим? Авантюрин опустил взгляд на свои руки. Пальцы лежали на подлокотниках кресла, расслабленные только на первый взгляд. Если приглядеться, можно было заметить лёгкую дрожь: не нервную, не резкую, а такую, какую бывает сложно остановить усилием воли. Он сжал ладони в кулак, затем снова разжал, будто проверяя, слушаются ли его конечности. — Я не уверен, — сказал юноша честно, не поднимая головы. — Мне кажется, если я начну говорить о главном… Он замолчал, подбирая формулировку. — …то не смогу остановиться. Жуань Мэй не перебила. Женщина лишь чуть наклонилась вперёд, показывая, что слушает. — А это плохо? — спросила она спокойно, без тени подвоха. Авантюрин пожал плечами. Движение вышло неловким. — Не знаю. Просто… — он коротко усмехнулся, но в этом не было ни юмора, ни защиты. — Я не хочу снова чувствовать себя так, будто меня разобрали на части, а потом оставили лежать, не собрав обратно. Жуань Мэй медленно отставила чашку на край стола. Фарфор тихо звякнул — единственный резкий звук за всё время разговора. Она сцепила пальцы в замок, давая себе секунду. — Тогда давай пойдём окольным путём, — мягко предложила психолог. — Иногда он оказывается проще прямого. Юноша тихо хмыкнул, всё ещё глядя куда-то в сторону книжных стеллажей: — Вы всегда так говорите, будто точно знаете, куда ведёт дорога. — Я просто верю, что ты не из тех, кто заблудится окончательно, Авантюрин. Эти слова задели. Не причиняя боли, но всколыхнув нечто потайное. Он молчал, позволяя им осесть где-то под рёбрами. За окном медленно падал снег, и Авантюрин поймал себя на мысли, что следит за ним так же, как за собственными мыслями: не вмешиваясь, просто наблюдая. — Я понял одну вещь, — сказал он наконец, глядя сквозь стекло. — Я очень стараюсь быть удобным. Юноша говорил медленно, будто признавался самому себе. — Не мешать. Не требовать. Не просить слишком много. — И что в этом плохого? — спросила Жуань Мэй. — То, что в какой-то момент ты сам перестаёшь понимать, — его голос стал тише, плотнее, — что для тебя много. Где заканчивается компромисс и начинается… самоотречение. Психолог кивнула. Не одобряя, не споря. Просто принимая это как факт. — А ты чувствуешь, что переступил эту границу? Авантюрин сжал губы. Ответ был очевиден, но от этого не становилось легче. — Да, — произнёс он после короткой паузы. — И самое мерзкое… — вздох, — …я сделал это добровольно. Жуань Мэй не ответила сразу. Она позволила тишине сделать свою работу. — Люди часто путают добровольность с безопасностью, — осторожно предположила женщина. — Нам кажется: если мы сами согласились, значит, боль будет меньше. Контролируемее. Но это не всегда так. Юноша усмехнулся: устало, безрадостно. — Хотел бы я услышать это раньше. — Возможно, — мягко возразила Жуань Мэй, — тогда ты бы не услышал вовсе. Авантюрин перевёл на неё взгляд, в груди что-то сжалось. Не остро, как прежде, а глухо, будто боль сменила форму, но не ушла окончательно. — Меня сегодня позвали на вечеринку, — вдруг сказал он, сам удивившись, что произнёс это вслух. — И ты не хочешь идти, — спокойно констатировала психолог. — Не хочу, — подтвердил юноша. — Но часть меня боится, что если я не пойду… я так и останусь в этом состоянии. Он сделал неопределённый жест рукой: — Между. — Между чем? Авантюрин задумался. — Между прошлым и чем-то новым. Между тем, кем я был… и тем, кем, возможно, стану. Жуань Мэй слегка наклонила голову, внимательно наблюдая за ним. — А ты уверен, что переход всегда должен быть резким? — спросила она. — Иногда достаточно просто… присутствовать. Не обязательно бросаться в омут с головой, можно для начала осмотреться. Авантюрин закрыл глаза на секунду. Внутри поднялось странное чувство — не надежда, нет. Скорее внутреннее разрешение. Очень осторожное, хрупкое, как тонкий лёд. — Я не думаю, что мне будет там весело, — сказал он глухо. — Это не обязательное условие, — улыбнулась психолог. — Тебе достаточно быть честным с собой. Даже если эта честность — в том, что тебе всё ещё плохо. Юноша выдохнул. Медленно, будто действительно отпуская что-то, что давно держал внутри. Жуань Мэй потянулась к ящику стола и достала тонкую папку. — Прежде чем мы закончим, — произнесла она, протягивая ему несколько листов и ручку, — я бы хотела, чтобы ты заполнил этот опросник. Он тебе знаком, мы давали похожий при поступлении в Академию. Авантюрин взял бумаги и, бегло пробежавшись взглядом по первым вопросам, тихо хмыкнул. — Проверка на «насколько всё плохо»? — Проверка на «нужно ли нам продолжать», — спокойно ответила психолог, сложив руки на груди. — Иногда цифры помогают сказать то, что словами даётся слишком тяжело. Юноша кивнул и, опустив взгляд, начал отмечать ответы. В кабинете снова воцарилась спокойная, рабочая тишина. Ручка тихо шуршала по бумаге. Через пару минут телефон Жуань Мэй завибрировал. Она мельком взглянула на экран, нахмурилась, затем поднялась. — Извини, — сказала она, направляясь к двери. — Мне нужно ответить. Я выйду ненадолго. Дверь мягко закрылась за ней. Авантюрин остался один. С вопросами. С цифрами. И с ощущением, что впереди — всё ещё неизвестность… но, возможно, уже не пустота. Юноша не мог не вспомнить, как несколько месяцев назад всё начиналось почти так же. Тот же стол. Похожие листы. Та же просьба — отвечать честно. Тогда Рацио протянул ему опросник с отстранённой вежливостью врача, будто между ними не было ни взгляда, ни ночи, ни этого странного электричества, от которого у Авантюрина всё сводило под рёбрами. Юноша помнил, как держал ручку, как старался не юлить, не сглаживать ощущения. Он действительно был честен. До последней цифры. Честен ради одной простой, жалкой надежды. Что его заметят. Что он понравится. Что он будет достаточно удобным, правильным, послушным, чтобы его пригласили ещё раз. И его пригласили. Авантюрин, медленно выдохнув, отвёл взгляд от листа. И к чему это в итоге привело? Если быть до конца честным, он не был уверен, что, получив возможность повернуть время вспять, поступил бы иначе. Даже зная, чем всё закончится. Даже зная, во что это выльется. Некоторые ошибки совершают не из глупости, а потому что без них ты просто… не ты. Юноша снова посмотрел на опросник. Сейчас он отвечал иначе. Не откровенно, но и не лживо. Он не приукрашивал, не ставил «пять» там, где внутри было едва на «один». Жуань Мэй бы почувствовала это мгновенно — слишком внимательная, слишком похожая на него. Поэтому Авантюрин выбирал середину: чуть выше, чуть безопаснее. Не «два», а «четыре». Не «один», а «три». Компромисс между правдой и самосохранением. Ему нравилась Жуань Мэй. По-настоящему. С ней было легко молчать и не стыдно говорить. Но юноша больше не мог выносить ничего, что хотя бы краем касалось Рацио. Достаточно было самой Академии — её коридоров, аудиторий, холодных терминов на лекциях по психологии. Он уже знал, что в следующем семестре этот предмет исчезнет из его расписания. Не из-за обиды, а из-за необходимости. Авантюрин уже знал, что уход, порой, это не бегство, а форма выживания. Когда с опросником было покончено, юноша аккуратно выровнял листы и положил их на край стола. Затем откинулся на спинку кресла и задержался взглядом на кабинете. Он рассматривал его так, будто видел впервые. Книги. Расписной поднос с глиняным чайничком на подоконнике. Мягкий свет, в котором не было ни намёка на тревогу… Жуань Мэй всё не возвращалась и, возможно, это было к лучшему. Авантюрин поднялся, накинул куртку и тихо вышел в пустой коридор. Здесь пахло холодом, пылью и чем-то нейтральным — жизнью, которая продолжалась без оглядки на его внутренние катастрофы. Юноша аккуратно прикрыл за собой дверь и на секунду задержал ладонь на ручке. Потом отпустил, пошёл дальше. Освещение уже приглушили, вечер окончательно вступил в свои права. За окнами сгущалась зимняя темнота, стекло отражало внутреннее пространство почти как зеркало. Авантюрин шёл, не торопясь, пытаясь удержать в себе то хрупкое, осторожное равновесие, которое только начал выстраивать. Разговор с Жуань Мэй оставил странное ощущение — не облегчение, нет, но хотя бы ощущение, что он не рассыпается полностью. И тут юноша услышал женский смех. Лёгкий, мягкий, переливчатый. Авантюрин замер посреди шага, будто кто-то невидимый дёрнул его за нити. Он узнал этот смех мгновенно. Юноша сам не понял, почему не пошёл дальше. Почему просто не проигнорировал. Почему не отвернулся. В ответ раздался второй смех — ниже, глубже, с той самой едва уловимой иронией, которая когда-то заставляла у Авантюрина дрожать кончики пальцев. Рацио… Звук прошёлся по позвоночнику ледяной волной. Юноша медленно перевёл взгляд на окно. За стеклом уже было темно, и отражение коридора напротив читалось чётко, как сцена под софитами. За углом, в рекреации стояли двое: Жуань Мэй и Рацио — напротив друг друга, слишком близко, чтобы это можно было назвать случайной дистанцией. Они о чём-то тихо переговаривались. Рацио наклонил голову, слушая, и его губы тронула та самая улыбка — не профессорская, не холодная, а искренняя, тёплая. Та, которую Авантюрин когда-то считал своей редкой наградой. Что-то внутри него болезненно сжалось. Доктор поднял руку — практически неосознанным, интимным жестом — и аккуратно заправил выбившуюся прядь волос Жуань Мэй ей за ухо. Пальцы задержались на долю секунды дольше, чем нужно. И затем он её поцеловал. Мир словно выключили. Авантюрин не сразу понял, что перестал дышать. Он смотрел, не моргая, как Веритас углубляет поцелуй, как ладонь соскальзывает на талию, как Жуань Мэй кладёт руки ему на плечи — не отталкивая, а отвечая, и её пальцы сжимаются на ткани его пиджака. Это не было случайностью, не было импульсом. И явно происходило не впервые. Как человек, который ранее постоянно целовался с Рацио, Авантюрин знал все его микродвижения, выдающие сомнения. Сейчас их не было. Поцелуй длился дольше, чем юноша мог выдержать, но он всё равно смотрел. Когда они наконец отстранились, Жуань Мэй выглядела немного смущённой: щёки порозовели, губы слегка припухли. Она что-то сказала, и, хотя расстояние глушило звук, Авантюрин по губам понял, что это было про него: — Мне нужно возвращаться. Авантюрин, наверное, ещё ждёт. Рацио тихо рассмеялся. Почти радостно, самодовольно. Как человек, позволивший себе маленькую шалость. В этот момент что-то внутри юноши треснуло. Подошва его ботинка предательски скрипнула по полу, когда он резко шагнул назад. Двое напротив друг друга вздрогнули одновременно и подняли взгляд. Через тёмное стекло их глаза встретились с его — расширенными, неподвижными, слишком шокированными. Весёлость исчезла с лица Рацио мгновенно. Он выпрямился, нахмурился, словно ситуация вдруг стала задачей, требующей немедленного решения. Жуань Мэй неловко отвернула голову первой. Сам Авантюрин не стал ждать оправданий. Он развернулся и со всей скорости бросился по коридору. Шаги гулко отдавались на пустой лестничной клетке, дыхание сбивалось, сухой воздух жёг лёгкие. Юноша спускался, перескакивая через ступени, цепляясь рукой за шаткие перила, почти скользя. — Авантюрин! — голос Рацио разрезал пространство. В нём было отчаяние, приказ и страх, но Авантюрин не оборачивался. Он не хотел видеть это лицо. Не сейчас, не после того, как видел его другим. Мягким. Влюблённым. Чужим. — Остановись! Слова ударяли в спину, как хлыст. Авантюрин вылетел к аварийному выходу, дёрнул тяжёлую металлическую дверь. Та поддалась не сразу, заскрипев, нехотя впуская внутрь ледяной воздух. Юноша хотел захлопнуть её за собой. Отрезать, закрыть, оставить всё по ту сторону, но рука Рацио перехватила створку в последний момент, и металл глухо ударился о стену. Доктор тяжело дышал, изо рта вырывались клубы пара. Его волосы растрепались, галстук съехал набок. Он выглядел не как безупречный профессор, а как человек, который боится опоздать. Рацио шагнул вперёд. Авантюрин отступил, пока спина не упёрлась в холодную стену корпуса Академии. Шершавый камень тут же отозвался ледяным уколом сквозь ткань куртки. Доктор был слишком близко и эта близость впервые с их знакомства показалась гнетущей, тревожной. — Это не то, что ты думаешь, — выдохнул Веритас, и на сей раз в его голосе не было привычной твёрдости. Он будто задыхался, но не от бега, а от того, что слова не складывались в стройную, логичную конструкцию. Авантюрин тихо рассмеялся, склонив голову к плечу. Смех получился сухим, ломким, словно стекло под прессом. — Правда? — его голос прозвучал пугающе спокойно, наигранно вежливо. — Тогда просвети меня, профессор. Что именно я должен думать? В груди всё жгло так, будто туда набили осколков льда. Слёзы не приходили, только пустота, глухая и беспощадная. — Ты сказал, — продолжил юноша, не позволяя Рацио вставить слова, — что это ради меня. Что так будет правильнее. Что бережная любовь — это вовремя отпустить. Что я… — он с усилием сглотнул, — редкий образец, который ты не хочешь запаивать и оставлять тускнеть. Авантюрин поднял взгляд и в сияющих пурпурно-голубых глазах больше не было восхищения и преданности. Только усталость. — А на самом деле, это называется «удобный выбор». Рацио побледнел. Его лицо приобрело сложное выражение, в которым было слишком много эмоций, но в их подлинности не было сомнений. Его пальцы, сжатые в кулаки, дрогнули. — Ты всё упрощаешь, — резко отчеканил доктор, сведя брови к переносице. — Это сложнее, чем ты видишь. — Нет, — Авантюрин покачал головой, и уголки его губ дрогнули в болезненной улыбке. — Всё предельно просто. Жуань Мэй — женщина твоего круга. Твоего возраста, твоего статуса. Никаких разговоров за спиной. Никаких пересудов. Никаких… ошибок. Слово «ошибок» повисло в воздухе, как пощёчина. Рацио сделал ещё один шаг ближе, становясь к юноше вплотную. — Ты не был ошибкой, — его голос сорвался, и это было страшнее крика. — Никогда. — Тогда кто я? — Авантюрин смотрел на него прямо. — Период? Исследование? Веритас закрыл глаза на секунду, будто собираясь с мыслями, а когда открыл — в них было что-то, чего Авантюрин раньше не видел. Паника. Осознание необратимости момента. — Ты — человек, которого я… — доктор запнулся. Слово застряло в горле, будто признание могло разрушить всё окончательно. И именно эта пауза добила. Авантюрин тихо выдохнул. — Я уже понял. Он попытался обойти Рацио, но тот в последний момент перехватил его за плечо. Это было резко, даже слишком. Пальцы сомкнулись так сильно, что боль вспыхнула мгновенно. Авантюрин вздрогнул, но протест застрял где-то в горле. — Не смей уходить, — выдохнул Рацио, и в этих словах больше не было его рассудительного доктора. Только мужчина, который теряет контроль. — Отпусти, — спокойно потребовал Авантюрин, мазнув настороженным взглядом по чужим побелевшим от напряжения костяшкам. Рацио будто не услышал. — Ты думаешь, мне легко? — его голос дрогнул. — Думаешь, я сплю ночами? Думаешь, это решение далось мне без… без… Доктор замолчал, словно не находя подходящего термина для собственных чувств. Авантюрин раздражённо закатил глаза и вновь попытался выдернуть руку. — Мне плевать, насколько тебе сложно, — безжалостно припечатал он. — Ты сделал выбор. Эти слова нажали на спусковой крючок внутри Рацио. Его самоконтроль дал трещину. В следующую секунду доктор резко толкнул Авантюрина в плечо, прижимая к стене. Спина и затылок ударилась о камень, холодный воздух со стоном вырвался из лёгких. Рука, всё ещё сжимающая сустав, переместилась выше — грубо, почти болезненно надавив на горло. За долю секунды их лица оказались в нескольких миллиметрах друг от друга. — Ты не понимаешь, — прошептал Веритас, и в его глазах плескалось отчаяние, перемешанное с виной. — Я пытался защитить тебя! Пальцы сжались сильнее, перекрывая воздух. Авантюрин замер. Не от боли — от неожиданности. От того, что это происходило наяву, а не в страшном сне. Рацио — всегда сдержанный, всегда внимательный — сейчас держал его так, будто боялся, что он растворится. Будто единственный способ удержать — это сила. И именно это стало последней каплей. Авантюрин медленно поднял на Веритаса взгляд. В нём больше не было боли. Только безотчетный ужас. Рацио с удивлением заметил перемену и именно в этот момент он осознал, что сделал. Его рука запоздало разжалась. — Я… — он сделал шаг назад, словно обжегшись. — Прости. Я не… Чёрт… Но было поздно. Авантюрин, пользуясь моментом прозрения, оттолкнул его — не сильно, скорее чтобы освободить пространство — и резко вдохнул, будто только сейчас смог дышать. — Ты говорил о бережности, — тихо сказал он, дрожащим от переизбытка чувств голосом. — А сам… ломаешь. Рацио застыл. Слова ударили сильнее любого толчка. Авантюрин отступил ещё на шаг. — Знаешь, что самое смешное? — юноша попытался усмехнуться, но вышло криво. — Я бы, наверное, простил тебя за измену. Веритас неверяще поднял голову. — Но вот это… — Авантюрин накрыл ладонью саднящую и покрасневшую на морозе шею. — Это я запомню. В следующую секунду он развернулся. Рацио шагнул за ним, но уже без прежней решимости. — Авантюрин, подожди… Но в его голосе не было приказа. Только страх. Юноша не обернулся. Он бежал по снегу, который хрустел под ногами, бил в лицо, обжигал щёки, забивался в лёгкие. И только когда здание Академии осталось далеко позади, Авантюрин понял, что дрожит. Не от холода. От того, что человек, которого он считал самым осторожным, самым верным, самым… безопасным, оказался способным причинить боль не только словами, но и руками. Это ломало внутри сильнее, чем отказ или поцелуй с другой. Гораздо сильнее.