Мелкая

Игорь закрылся панцирем. В детстве ему нравились черепашки ниндзя, особенно Леонардо, потому что у него были крутые катаны, и он брал на себя ответственность, а отец всегда говорил, что это главная черта мужчины. Ещё отец говорил «защищай слабых», «если иначе никак, бей первым» и «я тебя никогда не оставлю», и теперь у Игоря были все причины сомневаться в справедливости всего сказанного. Панцирь прочный, он защищает от всего. От взглядов, от шепотков, от жалости, от издёвок. Защищает от похлопывания по плечу, от тычков под рёбра, ни наружу, ни внутрь, всё под панцирем скрыто накрепко. Игоря устраивает. В новой школе он особенно нужен, у Грома нет иллюзий по поводу местного контингента с того момента, как он прошёл через парковку, добираясь до двери. В его старой школе машина была только у директора. Здесь, судя по заполненности парковки будним днём, за рулём приехали в том числе некоторые ученики. Фёдор Иванович глянул вопросительно. Игорь улыбнулся из-под панциря. Ерунда. Снаружи панциря трутся разные личности, их легко не замечать. Игорь знает — его оценивают, его взвешивают и находят слишком лёгким. Сосед по парте улыбается солнечно, но Гром на всякий случай не доверяет этой улыбке. И обаянию старосты тоже, хотя та и выглядит деловито-приветливой, сразу просит у Игоря телефон, требует записать свой, и рассказывает ему всё нужное: курить мальчишки бегают за школу, но вообще с этим строго, как-то раз одиннадцатиклассников отчислили, потому что с сигаретой застукали — кстати, в прошлой школе Игоря тоже была такая байка. В буфете пицца появляется на большой перемене, и, если не сбежать за пять минут до конца урока, шансов урвать её нет. Классуха делает вид, что строгая, но на самом деле добрая. И, говорят, у биолога роман с химичкой. Игорь не курит, денег на буфеты у него нет, и ему, как сироте, положены бесплатные обеды, но он об этом никому не сообщает. А ещё ему всё равно, кто там и с кем. Ему такое вообще неинтересно. В девятом девчонки уже королевы, у них там каблучки-реснички. В девятом классе Игорь в сторону девчонок даже не смотрит, сразу либо начинают в ответ смотреть, улыбаться и смущаться, либо глаза закатывать, цокать, отворачиваться. Ему ни то, ни то не надо, он остался в том своём состоянии, когда девчонки были подельниками в детских играх, и переходить к играм взрослым Гром не стремился. Только дураки в девчонок влюбляются, от этого одни проблемы, сколько Игорь видел парней, которые забивали на спорт, учёбу, лишь бы порадовать как-нибудь свою подружку. Да и не появлялось при взгляде на них у Игоря никаких желаний. Пахли они хорошо, выглядели красиво, но разговоры парней он слушал с высокомерной немного насмешкой — вот же приматы, только и мыслей, что о содержимом декольте химички. У Игоря тело тоже хочет всякого, но он-то не одноклеточный, умеет использовать холодный душ и физические нагрузки по назначению. А сердце у Игоря под панцирем, так что не интересует. Она тогда, кажется, стихи читала. На литературе все это делали по очереди, никто ни на кого не смотрел, почти как негласная договорённость в мужском туалете, никаких лишних взглядов, человек делом занят, не отвлекай. Выходили к доске парни, бубнили монотонно, спотыкались, повторяли строчки по паре раз. Девочки экзальтированно прижимали руки к груди и закатывали накрашенные глаза. Все одно и то же, Онегин как никак, Пушкин же наше всё. У Игоря хорошая память и так себе выступления на публику, он проговаривает текст монотонно и старательно, заведя руки за спину и глядя на край учительского стола. Русичка, как и большинство учительниц в возрасте, имеющая слабость к спортсменам, хвалит его явно излишне, старательному соседу Диме столько дифирамбов не достаётся, хотя он единственный из парней пытается что-то изобразить. Гречкин вот даже выходить не стал, и Игорь подсмотрел в журнале, ему за это, конечно, ничего не было. Игорь не особенно слушает остальных, неинтересно. Он украдкой открывает книгу, читать Жюля Верна куда интереснее, чем слушать, как очередной одноклассник бубнит плохо заученные строки. Игорь умеет прятать в панцирь голову, все черепашки умеют, и так он совершенно выключается из окружающей реальности, не отвлекают чужие смешки, шепотки, и бубнёж у доски. Игорь увлеченно читает, переворачивает страницы, проглатывая одну за другой. А потом в панцирь как будто стучат снаружи. Хотя Гром знает, так не бывает. В этом и смысл панциря, никаких внешних воздействий. Но всё же что-то происходит, и он выглядывает. А это всего лишь Пчёлкина. Самая младшая в классе, Игорю этот факт трижды сообщили почему-то, на противопоставлении, мол, он самый старший, а она вот... Как будто разница в возрасте что-то определяет, Игоря вообще страшно сердило, когда ему говорили, что он ещё мал для чего-то, даже когда это было объективно так. Почему вот он не может после девятого пойти в академию, если он ростом выше выпускников, способен выполнить все нормативы, и ему нужно просто высидеть время. Когда тебя самого это так сильно волнует, есть два варианта: издеваться над теми, кому ещё хуже, и понимать их, а потому защищать. Для Игоря первого варианта не существовало. Поэтому где-то на границе сознания Пчёлкина мельтешила давно. Она ему глазки не строила, руку на бицепс не клала, не хихикала так, кокетливо, и поэтому нравилась. Обычная девчонка, смешная, бойкая, когда мотает головой, тонкие прядки по щекам мотаются, как уши у спаниеля. Красиво. И вот она читала всё то же письмо Татьяны, что и все девчонки, но смотрела вперед, в класс, и не поверх голов, а почему-то на него, и, когда он в ответ посмотрел, не сразу отвела взгляд, продолжая выговаривать старательно, доверительно, тепло, как будто не замшелые какие-то стихотворные строчки, а сама так и думала: Ты в сновиденьях мне являлся, Незримый, ты мне был уж мил, Твой чудный взгляд меня томил, В душе твой голос раздавался. Потом она всё же запнулась, отвернулась, русичка махнула ей, что может не продолжать, вывела оценку, и Пчёлкина выйти попросилась, а Дубин шепнул, подавшись ближе к Игореву плечу: — Ты ей нравишься. Юле. Гром на него посмотрел хмуро, неприязненно, но в голосе Димы не было ни насмешки, ни издёвки. Сказал и уткнулся снова в свой альбом, с которым не расставался. Гром решил не отвечать. Он и так не знал, что ему делать с этой информацией. Они и не разговаривали вообще. Ну, привет-пока не считались, а так они только раз дежурили вместе, она упала, Игорь рефлекторно поймал. Мелкая была, отец говорил — бараний вес, как котенка держал. Мазнула тонкими прядками по щекам, тонкие руки обхватили шею. Он через панцирь и не почувствовал ничего. А вон оно как, оказывается. Игорь знал, как часто на эту тему устраивают всякие подставы, и не собирался никак реагировать. Решили над ним подшутить — и ладно, он не даст повода. А, если это правда… Ему всё равно. Четвёртым уроком в тот день была физкультура. Перед которой Гречкин орал на весь коридор, что Пчёлкиной с её прыщами вместо груди нужно в мужскую раздевалку. И на которой Гречкин получил в нос мячом. Игорь не знал, зачем он после уроков стоял у окна первого этажа, в крыле младшеклассников, откуда хорошо было видно выход из школы. Наверное, если выбрал путь защищать других людей, начинать надо с того, чтобы защищать самых слабых. Пчёлкина могла сколько угодно храбриться, но это ничего не меняло. А Гречкин… Игорю в самом деле не хотелось проблем куда больше, чем хотелось врезать по его нахальной роже. Не хотелось объясняться с Фёдором Ивановичем, не хотелось снова менять школу. Тут было нормально. Молчать он бы не стал, но и первым бить не собирался. Хватит с Кирилла того, что уже получил. Он обдумывал это и стоя рядом с Пчёлкиной, которая, кажется, сама не отдавая себе в этом отчёта, прижалась к его плечу, невинным жестом поиска защиты, и Игоря прошило до нутра. Как так. А панцирь. Игорь смотрел почти испуганно, ореховые глаза в ответ глянули, снизу вверх, чистые такие. Доверчивые что ли. Как будто верила в него, как будто не сомневалась больше, что всё хорошо будет. А там напротив трое так-то, и его тренер по боксу советовал бы отправить сначала девочку, чтобы фору ей дать, а потом и самому бежать во все лопатки. А он стоит. И думает, что три, пять, десять — плевать, всех раскидает, если она так смотреть будет. Как же плохо. Как же странно. Панцирь-то на месте, вон, Гречкин пытается, швыряет слова, а они сухим горохом дробно стучат — мимо, ничего. А мелкая Пчёлкина влезла под него ужом, свернулась у сердца — береги. Игорь будет. У него выбора теперь нет. А она убегает так глупо, и на следующий день, мимо проходя, вздёргивает в сторону свой острый нос, как будто это он её как-то обидел. Игорь молчит и не смотрит в её сторону. Ему не привыкать, так было до этого, вернуть как было будет легко. Будет же? Было нормально. Только странно ощущалось, как будто чего-то не хватало, Игорь не понимал даже, чего. Он продолжал ходить в школу, на тренировки, только с книгами изменилось что-то. Он стал замечать там моменты, которые раньше пролистывал или просто пробегал глазами. Глупости разные, где целовались или там признавались в разном. Игорь отжимался до изнеможения, даже дядя Федя заметил, но решил, что просто волнуется накануне городских соревнований. Игорь не волновался, он просто знал, что надо перетерпеть. Когда ему пришло сообщение с незнакомого номера, Игорь не собирался отвечать. Отвечать на все «приветы» карманных денег не хватит. Прокопенко его не ограничивали особенно, даже скорее баловать пытались. Гром им сразу заявил, конкретно, по-мужски, что на шее сидеть на намерен, пособие своё скидывал в общий котёл, всё же ел он как молодая овчарка, а они тоже не миллионеры. Оставлял себе минимум, на проезд, на телефон закинуть и всё, поэтому деньги Игорь берёг. Но следом прилетело «это Юля Пчёлкина», и Гром нервно облизал как-то в секунду пересохшие губы. Он как раз шёл из буфета, и встал прямо посреди вестибюля, так что ему в спину с разлёта врезался какой-то малёк. «Привет.» написал он, и сам себя отругал. Может, нужно было довериться Пушкину, ну или старшим товарищам из зала. Пушкин говорил, «чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей». А парень, втолковывающий истину товарищу недалеко от груши, которую молотил Игорь, выражался яснее: «Ты её подинамь недельку, с другими покрутись, сразу шёлковая станет». Только в книгах благородные герои так не делали, по крайней мере в тех, что читал Игорь. Он ответил, убрал телефон в карман, заметил кучку парней, среди которых возвышалась долговязая фигура Гречкина. Один обернулся на него, зашикали, раздались смешки. Игорь засомневался на мгновение, не стоит ли подойти, но тут его поймала математичка, отправила относить ключ, и Гром пошёл. Он был слишком взволнован, чтобы сейчас общаться с Гречкиным. Юля: Давай после урокав за гаражами? Юля: Придёшь? Игорь: Зачем? Юля: Отблагодарю тебя за спасение)) Гром долго молчал. Он остановился на лестнице, смотрел в телефон и не мог понять. Она же не может… Или может. Глаза эти оленьи. И вся она, такая пацанка, такая… Простая, понятная. Такая, которая как будто могла бы стать близкой. Игорь кусает губу — думай. Пока он пытается понять, что это может быть, приходит ещё одно сообщение. Юля: Тебе уже сасали? Кровь ударила Игорю в голову так, что в ушах застучало. Не то стыд, не то возбуждение, чем бы ни было, гадкое, липкое, тёмное, от чего Грому захотелось сбежать как можно дальше. Он поймал за локоть проходящую мимо старосту, попросил хрипло: — Забей к себе в телефон номер, скажи, чей это? Розыгрыш, подстава, точно. Сейчас окажется, что это кто-нибудь из Гречкинских подпевал, решили над ним поглумиться. Староста глянула с интересом, но переспрашивать не стала, достала свою раскладушку, запищала кнопочками. — Это Юля Пчёлкина, — сказала весело, удивлённо, на Игоря поглядывая так, как будто они разделили общую тайну. — Спасибо, — кивнул Игорь, и на ватных ногах пошёл в класс. Ему казалось, что щёки у него горят, и сердце стучит где-то в горле. Юлька стояла у стола учительницы. Он услышал только свою фамилию и поспешил пройти мимо. Пчёлкина глянула на него как будто смущённо, не сказала ничего. Весь урок Игорь сидел и пытался понять, почему так гадко, как будто его как-то унизили, опозорили, хотя это, может… Для кого-то нормально? Но не для Юльки же. Она же другая, она же чистая такая. Не как девочки, которым свербит, но они себя блюдут, чтобы было правильно, а той настоящей чистотой неискушённости. То есть всё это маской какой-то было, он себе всё выдумал, а она так же свободно льнула к парням, как те, испорченные, и вовсе не была прекрасной дамой из книжки? Он подошёл сразу после звонка, чтобы не дать себе времени засомневаться. Хотел спросить, зачем она это, неужели она правда думает про него так? Ореховые глаза были темней обычного, глянули со страданием, со злостью. И, пока она не выпалила слова о благодарности, у Игоря теплилась под панцирем глупая надежда — ошибка, не всерьёз, шутка. А тут как окатило горячей водой, на миг перебило дыхание, зато потом наступила кристальная ясность. — Меня это не интересует, — отчеканил Гром, развернулся через левое плечо и ушёл. Под панцирем было тесно. Игорь шёл и думал: догони меня, пощёчину дай, скажи, что я не так понял, что это шутка, скажи хоть что-то. Он оглянулся в дверях класса. Пчёлкина сидела, уткнувшись в свой телефон.