Где корни тоньше

Новый год неожиданно наступал в конце декабря. Я оказалась к этому не готова. Квартира за полгода не обросла ничем из категории «уют». Несмотря на то, что дух праздника проникал повсюду с навязчивым, почти агрессивным упорством, на душе оставалось по-обыденному серо. В этом году из позитивного можно было выделить только знакомство с парнем по имени Женя. Мы встретились в общей компании, ушли вместе домой, лежали на диване рядом и слушали музыку. Оказалось, что Женя — гей. Примерно в тот же момент, как я уже придумала тост на свадьбу и имена детишкам. Женина история разрыва отношений мгновенно сдула образы Жени младшего и Варвары, оставив только неловкость. С момента знакомства мы виделись — по пальцам пересчитать, сколько раз. Женя грустил по прошлому и съедал моё сердце непонятной тоской по судьбоносным встречам. Точнее — по их отсутствию. На следующий день после знакомства я написала ему. Хотела выглядеть спокойной — чтобы он не подумал, что навязываюсь. Гей — не гей, какое это вообще имеет значение? Он прислал стикер с котом. Я открывала и сворачивала сообщение раз пять. А потом подумала: если бы были вместе, завели бы именно такого кота. Я бы назвала его Захаром, а он бы протестовал: — Слишком по-петербургски. Женина жизнь могла бы быть и моей. А моя любовь — согрела бы его. Но чуда не случилось. Женя грустил по кому-то другому. По мужчине. Устроившись на диване, я прокручивала ленту фотографий на телефоне. Последний раз наряжали ёлку четыре года назад. Ещё с сестрой. Это был первый Новый год после смерти мамы. Алёна не хотела праздновать, но я настояла хотя бы на украшениях. Дедушка подарил нам искусственную ель много лет назад. Не знаю, где он её достал, но красивее я не видела даже на утренниках в школе, или в театре. Сбор дерева в нашей семье был настоящим ритуалом: принести с балкона коробку, оставить её «оттаять» в коридоре, стереть пыль, прикрутить ствол к основанию, распушить ветки. Игрушки — дедушкины: искрящиеся снежинки и алые шары из тонкого стекла, золотистые космонавты, шишки, разноцветные сосульки. Их нужно было укладывать в пушистые гнёзда из еловых веток — это была моя любимая часть. Но сначала — гирлянды. Потом — «кремлёвская» звезда. Алёна с детства делала вид, что предпочитает «взрослую» часть обряда. Но я знала, что она обожала развешивать по веткам фонарики и расставлять мягкие игрушки — символы года. Пусть это и «детское». Я выбрала одну из семейных фотографий и отправила Алене, с припиской «Смотри!». Сообщение осталось непрочитаным. Алёна повзрослела рано. В своих глазах. Но когда мама впала в кому, она так же, как и я, испуганно стояла у кровати: — Что нам делать? Я предложила приложить к губам зеркало, чтобы понять, есть ли дыхание. Вижу эту картину во сне очень часто — мы сидим на полу у кровати, глотаем слёзы, прислушиваясь. Мамина душа покидает мир, и, я надеюсь, в ту же самую секунду рождается вновь. Хочу верить, что её новая жизнь будет лучшей — не омрачённой, не болезненной. Я много думала о смерти и перерождении. В этих мыслях не было и нет логики в научном понимании. Иногда можно позволить себе немного веры. Если кто-то спрашивает, где моя мама, я отвечаю: родилась снова. Мама умирала от рака поджелудочной железы — долго и тяжело. Ей вроде бы становилось лучше. Хотя рак нашли на такой стадии, когда уже сделать было ничего нельзя. За три года борьбы закончилась химиотерапия, пробовали уничтожать метастазы импульсами тока. Мама погрузилась в себя и перестала быть «мамой», но осталась, как ни странно, жизнерадостным и светлым человеком. Для нас с Алёной в её мире не осталось много места, но всё же мы там были. Незадолго до своей смерти, мама, уже почти неспособная разговаривать, жестами спросила, ели ли мы с сестрой сегодня. Алёна сразу вышла из комнаты молча. А я ответила: «Да, ели». Мама подняла наверх усталые глаза и тихо сказала: — Моя рыбка. Отзвук этого голоса плотно поселился в моей голове, возвращаясь иногда в снах, в случайных воспоминаниях. Той зимой Алёна не хотела наряжать ёлку. Но все-таки в старом семейном ритуале виделись мамины черты. Поэтому Новый год прошёл по старому плану — с отмораживанием ёлки, установкой звезды и игрушками из стекла. Теперь, спустя четыре года, я сидела на диване в полупустой съёмной квартире и листала фотографии. Мы с сестрой на них не казались уставшими, или больными, хотя только что похоронили единственного родителя. На снимке даже не видно, что вообще-то у нас одинаковые карие глаза - совсем мамины. «Фото-я» была даже более румяной и круглощёкой, чем сейчас. На пальце — помолвочное кольцо, от которого теперь не осталось даже следа. Алёна — в дорогом спортивном костюме, с надутыми губами, снимает на новый телефон. Если бы у нас с сестрой были новые совместные фото, никто бы не расставил правильно — «до» и «после». Я пыталась дозвониться Алёне с самого утра, но та как всегда не брала трубку. Мне хотелось поговорить с сестрой - знакомые просили подтвердить приду ли я на их Новый год в стиле девяностых. Я же надеялась увидеться с Алёной. Та бы сказала, что я просто ищу повод никуда не пойти, упускаю шанс жить, и потом буду жалеть, что проспала лучшие годы. Но мне осточертело ходить на вечеринки, где все были разбиты на парочки. С обязательной игрой в настолки. Подруг я любила, но созерцание чужого семейного счастья будило лишнюю тревожность. Алёна, впрочем, тоже. Но сестра хотя бы не была замужем. Откинув молчащий телефон, я легла на пол в гостиной. Пусто. Холодно тянет по спине. С потолка — только тишина. Я вспоминала знакомство с Женей. Несколько месяцев назад, вечер у друзей, он в очках, с уставшими глазами, говорил тихо, но метко. Был какой-то один хитрый момент, в котором мне захотелось — да, всерьёз — оказаться рядом. Я много думала, не пригласить ли его, но тут же отметала мысль. Женя ведь не проявил больше интереса. Наверняка бы вежливо отказался. Или просто не пришёл. И я снова осталась бы одна, в комнате с пледом и чужими голосами из соседней квартиры. Я так хотела чтобы нас что-то связывало. Но у этого дерева не было корней. Я снова перевернулась, сжав ладони, уложила их под щёку. Четыре года назад собиралась замуж. Парня звали Федя. Он играл в группе, был разработчиком программного обеспечения в крупной компании. Когда мы встретились, Федя ещё не был влюблён в свою работу. Задержки в офисе и сны про сорванные релизы начались позже. Мы были вместе три года. Не то чтобы прям счастливых, но и жаловаться было не на что. Он сделал предложение через день после похорон мамы. Я сказала «да» — от шока, страха, растерянности. А потом запаниковала. Не потому что не любила — потому что не хотела «бросать сестру». Плакала всю ночь. Думала, как бы сбежать. Потом заставила себя отложить побег — пожить как нормальный человек. Но всё-таки сбежала. Через год после маминой смерти уехала на стажировку. Вернула кольцо. Федя ничего не сказал. Пожал плечами и внёс в чёрный список. Во время наших отношений он жаловался, что я пассивна в постели. При этом был у меня первым. После расставания я пробовала многих. Инициировала секс сама — просто чтобы доказать себе, что он не прав. Оказалось, что секс помогает ускорить знакомство. Но вот близость всё равно не создаёт. Федя не звал переезжать окончательно, не выбирал дату свадьбы. Мы были как будто вместе, но не до конца. Он хотел карьеру, повышения. Я — учёбу, стажировку в Европе. Желания сбылись. По отдельности. И это оказалось облегчением. Я не жалела — ни о расставании, ни о годах, проверенных вместе. Просто не скучала. Не вспоминала ни единой минутки. Федя мне даже не снился. Редко, в моменты душевного упадка, в голове всё равно всплывали детали: его друзья в съемной студии, жуткий зелёный майонез в трёхлитровой банке, хриплая гитара, плед, под которым мы когда-то валялись. Тогда было ощущение — это и есть Новый год. А сейчас всё вокруг — муляж. Сама — будто карандашный набросок на фоне чужого пейзажа. Я закрыла глаза. Позвонить Жене? Написать Алёне? Включить колонку? Вместо всего этого я просто натянула на себя покрывало. Подцепила его стопой, и стянула с дивана, укрылась с головой. Осталась лежать. Вспоминала, как мама доставала из холодильника запасы «на оливье». Как Федя нежно гладил меня по спине, когда я делала вид, что сплю. Как Алёна проколола нос и закурила, чтобы «отличаться». Горечь утраты закрутилась в душе с новой силой. Ничего не исчезло. Просто всё — в прошлом. В этом декабре наступит Новый год. Наконец я подтвердила свое участие в вечеринке в стиле девяностых, но из приготовлений только порепетировала «кислое лицо» и закатывание глаз. Мне почему-то кажется, что Женя бы нашел это смешным. Сказал бы, что я гожусь в десятый состав группы Комбинация. Алёна ответила на сообщение коротко и цветисто: - Фу. А после уточнила: - Обработка фу. Семейные фото, ещё и с покойными родителями - фу. У меня затряслись руки. Не потому что она была неправа. А потому что я ожидала хоть тени чего-то другого. Поддержки. Понимания. Признания, что мы обе всё ещё держим в себе эту память. Но вместо — “фу”. Как будто я выставила на показ что-то пошлое. Или как будто бы пыталась вывести ее на жалость. Как будто память о нас, о маме — это пятно, которое нужно оттереть. Как будто горе — выжималка сочувствия, а не настоящая вещь, которая живёт внутри. Где-то в горле поднялась волна. Я сглотнула, но солёный привкус всё равно остался. Я хотела ей ответить. Хотела напомнить, как она сама, стоя у окна, не отпускала из рук мамину любимую кофту. Как потом не смогла зайти в комнату. Как говорила, что никогда, никогда не выбросит мамины духи. Но вместо этого я написала только: - Хорошо. Не буду больше. А потом добавила: «С Новым годом». И кинула на пол телефон. Новый год - семейный праздник. Из чувства противоречия выбралась в ближайший супермаркет, купила там мандаринов и свечки. Подожгла фитили, выложила это всё мозаикой на кухонном столе. Добавила красивую чашку, горшок с цветком, покрытый дождиком. С чувством выполненного долга, сфоткала композицию и отправила в несколько чатов. Друзьям, коллегам, Жене. - Чашка грязная, - заметила моя лучшая подруга из школы. - Ура, празднуешь? - посыпалось в чате отдела. Женя перезвонил. Это было неожиданно. - Привет! - Привет! - сердце забилось сильнее в предвкушении приятного разговора. - Так и знал, что ты из этих. - Кого? - Ну тех, кто умеет зажечь свечки, и не спалить кухню! - Не угадал, я как раз снаружи, ожидаю приезда пожарных. - Не шути так! - Ладно. Женя замолчал, будто потратил запах заготовленных шуточек. - Хотел узнать, не грустишь ли перед Новым годом, а то ты не смогла прийти в кафе. Женя после того, как пропал на месяц, предложил дружескую встречу, но я не смогла себя собрать. По телевизору шли «Дневники Бриджит Джонс», а он пригласил общего знакомого, тот наверняка бы привел свою девушку. Ситуация бы напоминала двойное свидание, а мне этого не хотелось. Учитывая, что Женя явно не был заинтересован в отношениях. - Не смогла вырваться, - уклончивый ответ должен был скрыть неловкость. Женя неожиданно тяжело вздохнул на другом конце трубки. - Было бы хорошо тебя увидеть, Лена. Мы оба помолчали еще. Словно школьники, которые впервые созвонились. Я вспомнила, как познакомилась с будущим бывшим женихом. Федя. Друг подружки. Проводил лето здесь перед отъездом на учебу. Мы пересеклись случайно — тогда таких вечеров было много, теплых, шумных. Нас собралось человек восемь. Все немного чужие, но с бутылкой виски из горлышка это быстро выравнивается. Мы гуляли по городу почти до рассвета, обошли три района. Я напилась, но опьянение было скорее как пузырьки под кожей, не тяжесть в висках. В какой-то момент мы все сели в ряд на длинную лавку — как школьники, только с большим перегаром. Я решила пошутить над подругой, — у нее были джинсы с дыркой на колене, тогда это было модным. Хотела пощекотать ее пальцем через дырку — просто чтобы дернулась, засмеялась, может, уронила сумку. Но то ли я перепутала, то ли она пересела. В итоге, не туда попала. Под пальцами оказалась чья-то коленка, крепкая и теплая. Я подняла глаза — а там он. Парень, которого я только сегодня встретила. Федя. Посмотрел на меня странно. С удивлением и лёгкой паникой. А потом — улыбнулся, а я покраснела как помидор. После Федор говорил, что влюбился в меня именно в тот момент - в девушку, которая так умеет краснеть. Иногда думаю, что за такими глупыми ситуациями могут скрываться годы любви, радости, близости. А потом — ничего. Просто растворяется. Как в тумане. Мы три года были вместе. А теперь не общаемся. И печали по этому поводу нет. А иногда, как с Женей, это «ничего» приходит сразу. Без надежд, без развязок. Только лёгкий привкус несбывшегося. И даже не боли. А пустоты. Нужно уметь во время прощаться. - Прости, я просто не поняла в каких мы отношениях, а Максим очевидно нас сводил, - ответила я быстро, и сама не успела отследить - зачем оправдываюсь. - Я понимаю! Не за что извиняться! - Женя произнес это достаточно бодро. Я даже задумалась, сколько раз на дню он позволял людям не извиняться. - Ответ нет, не грущу. - Я рад! Мы снова замолчали. Неловкость повисла в разговоре, в противовес комфортности той тишины, которая связала нас в ночь знакомства. - Придешь завтра к Максиму? - к счастью Женя нашелся первый. - Да, но буду без костюма. - Я тоже! Но! У меня морщины девяностого первого года рождения, - Женя произнес несмешную шутку настолько серьезно, что я невольно хихикнула. - Я думала, ты родился позже. - Распространенное заблуждение — сказал он с той же самой спокойной интонацией, которая так мне нравилась. В ней было что-то аутентичное. Без усилия. Без давления. Мы снова немного помолчали. Только на этот раз — не неловко. — Завтра увидимся, — добавил Женя. — Завтра, — подтвердила я. Он положил трубку первым. Я осталась стоять в кухне среди мандаринов, свечек и чашки с какао. Телефон не убирала — просто держала в руке, как будто из него всё ещё шёл Женин голос. Как будто можно вот так просто взять и договориться увидеться. Алёна прислала тревожное сообщение в тот момент, когда я собиралась выпить третий бокал белого. Я перемерила наряды, хотя бы чем-то напоминающие тематику завтрашнего вечера. Оказалось, что самым винтажным в гардеробе были тренировочные брюки с полоской сбоку. Точно знала, что штаны принадлежали Алёне — в те времена, когда мы были одного размера. К треникам подходила короткая розовая майка с кружевом, подарок от школьной подруги. Топ был узковат в ребрах и висел на груди - блеск. Из зеркала теперь смотрел грустный подросток с глубокой морщинкой поперёк лба. На спорт-шик времён сексуальной революции образ тянул с натяжкой. Таких девушек обычно показывали по НТВ — в передачах про сбежавших сирот и накрытые притоны. У сестры с её конским хвостом и бандитским прищуром вышло бы и без костюма. Первый бокал я осушила, пока перебирала неношеное кружевное бельё, купленное в прошлой жизни. Второй — когда поняла, что даже «толстая» версия Алёны носила мелковатый для меня размер. Третий охотно наливался в бокал сам собой. Оставлять недопитую бутылку — плохая примета. Вино может испортиться. Сообщение пришло без приветствия: «что пить от головокружения?» Я дёрнулась. Тревога! «Что с тобой?!» «Упала в обморок, перекурила кальяна, так что взять?» «В скорую звонили?» «Сразу в морг, Лен, скажи лекарство» Падение. Морг. Кладбище. Я сжала телефон так, что ещё чуть — и сломался бы экран. Маму мы хоронили в глубоком ноябре. Большая загадка — как работники кладбища пробивают промёрзшую землю. Я ничего не помню с того момента, кроме снега. Он был везде: и на дороге у церкви, и целыми горами — уже на кладбище. Мы заказали религиозную церемонию прощания. Просто потому, что это выглядело красивее, чем больничный зал или, упаси Господь, площадка у подъезда. Алёна отказалась идти внутрь церкви и на гроб не смотрела. Она организовывала венки, оплату ритуальных услуг, показывала дорогу пожилым. Я тоже не хотела идти, но раз сестра наотрез отказалась, решила быть послушной. Набожная тётушка суетилась перед всеми, как наседка — рыдала, заламывала руки. А я не помню, сказала ли она в сторону мамы что-то осмысленное хотя бы раз в жизни. Потом чьи-то руки толкнули меня сквозь толпу — прямиком к гробу. — Мама тебя ждёт! — сказал высокий дрожащий голос. Не помню, заказывали ли мы плакальщиц? Меня передёрнуло. Из соображений душевной безопасности я отказывалась равнять холодное тело с матерью. Тем более — не с этим белым лицом без выражения, на которое нанесли посмертный макияж, на мой взгляд — абсурдно яркий. Помню, как отметила про себя: в агентстве ритуальных услуг перестарались, маму было трудно узнать. Знакомым оказалось только синее платье в полоску, которое она выбрала сама — сказала: «Хороните в этом». Нам стоило больших трудов не допустить складывания в гроб «памятных вещей от родственников». Бабушка требовала положить её крест, тётушка хотела оставить своё любимое ожерелье. Я взяла на себя роль плохого полицейского и всем всё запретила. Гроб — не склад для «секретиков». Тревога скрутила внутренности ещё сильнее — сообщение показалось по-настоящему тревожным. С чего бы сестру забеспокоило головокружение? Может быть, она попала в аварию? «Я привезу, сиди на месте!» Я скинула сообщение и выключила мессенджер, чтобы показать, что не принимаю отказов. Вышла почти босиком — только успела накинуть пальто и сунуть в карман телефон. Топ и штаны в «стиле девяностых» так и остались на мне. Такси приехало через три минуты. Всё это время я стояла на обочине, глядя, как снег липнет к лобовому стеклу припаркованной машины. Ветер поднимал редкую снежную пыль, и казалось, что улица вот-вот растворится в мареве — таком же туманном, как собственное беспамятство. Я не помню, как тогда доехали с похорон. На обеде было ещё хуже, чем на кладбище. «Родня» словно бы соревновалась в абсурдности речей. Тётушка рассказывала, как каждую неделю ходила с мамой в театр — ложь. Дядюшка вспоминал, как она любила ездить вместе за грибами — большая ложь. Сотрудники больницы, где мама работала, говорили о ней, как о человеке, преданном идеалам медицины — что это вообще значит? Одна из пациенток поймала меня за рукав у туалета и спросила, не оставляла ли мама у себя дома её больничную карточку. Медсестра из соседнего участка начала заигрывать с нашим соседом по лестничной клетке. Алёна казалась отрешённой: молча ела и кивала головой. А меня трясло. Помню, как после всего Алёна зашла в «Пятёрочку» у дома и вышла с двумя бутылками пива. Мы поднялись в нашу пустую квартиру, где открытой стояла мамина комната. Из коридора было видно разобранную кровать с коробкой ненужных вещей на ней. — Я взяла тёмное, — бросила Алёна, не глядя. — Норм? Я кивнула. Говорить не хотелось. Пиво я не любила: терпкий запах всегда отдавал железом и горечью. Но страшно было упустить момент единения. Кто знает, сколько мы будем вместе? Мы устроились на кухне, отодвинули в сторону списки людей для оповещения, перечень вещей, которые требовали в ритуальных услугах. Алёна закурила, потом чиркнула зажигалкой снова — просто так, чтобы было слышно щелчок. — Хорошо, что закончилось, да? — сказала она и усмехнулась. — Ага, вот они — конченные, — я хрипло усмехнулась. Вышло дёргано. — Психи полные, — сестра закивала, затянулась и резко потушила сигарету. Я сразу поняла почему и подумала о том же — мама бы заругалась. Теперь я мчалась к Алёне, надеясь, что, как обычно, отреагировала несоразмерно серьёзности проблемы. Мне хотелось только одного — чтобы она открыла дверь сама. Чтобы сказала: «Глупая, всё нормально».