Где корни тоньше

Лена — Выглядишь тупо, - Алёна открыла мне дверь полностью одетая. Кроме бледности и красных глаз ничего не говорило о смертельной болезни. Истерика внутри меня притихла. — Очень приятно, — буркнула я и шагнула внутрь. — Ты в порядке? — Да норм, отлежалась. Давление, голова, вся фигня. — Ты в обморок упала, — напомнила я. — И не отвечала мне полчаса. — Ну, я же ответила в итоге? - Алёна затопала в кухню. Удивительно, как громко для такой худой девушки она стучала пятками. Когда с сестры слезала маска роковой бизнес леди она начинала сутулится, ерошить волосы, чесать лоб и подавать признаки земной жизни. Такая Алёна нравилась мне больше. Сама она говорила, что мой вкус - не её проблема. — Таблетки-то где? - Я записала тебя к неврологу, пока в такси ехала, - сестра недовольно фыркнула. - Завтра утром прием, как раз запах выветрится, - я картинно помахала ладонью у лица, намекая на перегар. Алёна закатила глаза, и пошла греть воду. Это была единственная семейная привычка, которой она позволила остаться в своей жизни - любое дело начинать с чая. Глядя, как сестра на кухне заливает воду в чайник, достаёт из холодильника лимон, я почувствовала смесь тревоги и странной нежности. Взъерошенные волосы откинуты на спину, движения резкие, будто специально быстрые — как щит от разговоров. — Почему ты упала? От голода? Ты вообще нормально питаешься? Алена не отвела глаза от чайника, всем видом показывая как ее раздражает вопрос. — Перекурила я и всё, питаюсь дважды в день. — Что ты курила? — Крэк блять, что же еще! - Алёна уже не скрывала раздражения в голосе. Настала моя очередь закатить глаза: — Вечно ты передергиваешь! — А на что рассчитаны такие вопросы? — Это называется заботой! — Кому как! Переругиваясь мы обошли кругом стол, как две злые кошки, и теперь поменялись местами, словно стрелки на часах. Алёна в точке двенадцать, а я на шести. — Если бы ты чаще отвечала, - сестра не дала мне договорить подняв ладонь вверх. — Я тебе, блядь, отвечаю, Лен! — Но, - стоило мне открыть рот, как Алёна стукнула ладонью по столу. — Не! Но! Я просила приезжать? Нет! Окей, ты помощница! Я просила записывать меня к врачу? А ты знаешь, что у меня завтра выезд на объект? Я просила название таблеток, которые ты не привезла! Перегаром я пахну? А сама? — Я пью раз в год! — А лучше бы чаще! Может не приезжала бы меня учить жизни! — Не правда! Я приехала помочь! — Правда! Ты эгоистка! Помощь тут не причем! - Алёна хлопнула по столу еще раз, да так что подскочил стакан. У меня дернулись губы. Я отвернулась, потому что почти заплакала. Горло сжалось, дышать стало тяжело. На сестру слезы не действовали, только подливали масла в огонь. Я быстро вышла на балкон, не хлопая дверью. Холодный воздух лизнул лицо. Из соседнего окна пахло жаренным мясом, в животе заурчало. К вину, нужно было все-таки что-то съесть. Сзади в квартире слышалось движение. Тихие шаги. Ни крика, ни покаяния. Я обернулась. Алёна стояла у проёма, будто хотела что-то сказать, но передумала. Мы замерли, в разных углах квартиры. Она — у кухни, я — за стеклом, между шкафом и стенкой. Я смотрела ей в лицо — вымученное, злое, уставшее. Высокая худая, с вколоченными темными волосами, она напоминала мне кого-то. В сердце екнуло. На свету блеснули глаза. Наши общие. Мамины. Глаза цвета чая с молоком, чуть раскосые, с такими же уголками, будто вечно прищурены на солнце. С золотистой крапинкой слева у зрачка. Алёна стояла наморщив лоб, взъерошенная, готовая спорить. Она казалась одновременно юной и старой. Контраст пугал своей яркостью. Я вспомнила, как сестра вставала ночью, чтобы показать мне, что в темноте за шторами никого нет, хотя я знаю, что она боялась точно также. Мягко толкнув балконную дверь, я вернулась в комнату. — Есть хочу пиздец, - в доказательство у меня громко заурчало в животе. — Творог дам, больше нельзя ничего есть на ночь, - Алёна махнула рукой в сторону кухни. Я хмыкнула и направилась за ней следом. — Какой в жопу у тебя объект тридцать первого? - я уселась за стол и взяла надкусанное яблоко из тарелки. — Не твое дело, Лена, - голос Алёны звучал уже мягче. - Так и знала, что ты просто голодная. Такая из тебя драма лезет… — Подружка новая? - я старалась звучать безразлично, но надеялась, что сестра не променяла меня на очередную девицу из клуба. Алёна, аккуратно вынула творог из пачки, молча размяла его ложкой, добавила немного йогурта и поставила возле меня тарелку. — Просто ешь. Я смотрела на неё, и почему-то подумалось: как красиво видеть, как росток пробивается сквозь асфальт. И как отважно деревья держатся корнями — за осыпающийся грунт, за пустоту, за то, что уходит у них из-под ног. Сестра — как такое дерево. Прочная, упрямая, местами сухая, но настоящая. Алёна подняла на меня свои-мамины глаза. — Что смотришь? Я чуть усмехнулась. Свои мысли проговаривать не хотелось. Да и Алёна не любила подобных выражений чувств. — Творог вкусный. Это фермерский? Алёна Лена обладала редким талантом доводить до белого каления за десять секунд. Её рекорд — восемь с половиной. И, как ни странно, я её за это не ненавижу. Просто хочу, чтобы она почаще молчала. Или лучше слушала. Машина глухо урчала, а дворники скребли по лобовому стеклу, будто тоже были раздражены снежной зимой. Передо мной кто-то еле полз по скользкой трассе — тридцать пять на загородной. Хотелось въехать в багажник просто из принципа. Пусть в задницу себе посигналят! Я круто обогнала, бросила взгляд на бардачок. Электронка всё ещё там. Не просится. Не дёргает за рукав. И слава богу. Может быть даже удастся забыть про сигарету. Я все-таки пошла к неврологу. Сестра записала меня в какое-то распоследнее оставшееся окошко. Так что пошла из уважения к усилию. После новогодних праздников сходила еще разок, это вышло само собой. Доктор записал на повторный прием, выдал талончик на оплату. Я как овца проглотила язык и пошла на кассу. Доктор был какой-то прямо нормальный. Он не напоминал мне о сестре с ее вечными припадками в стиле: «Алёна, у тебя вскочил прыщ, ты умираешь!» Он еще говорил спокойно, не сочувственно, а по-человечески. Как будто всё нормально, проветривать голову нужно всем. "Да, бывает кружится, да, может и перекурила, а может что-то другое. Давайте проверим!" Просто и легко. Словно тачку отвезти в автосервис. Никто не суетится вокруг и не предрекает скорую гибель, не смотрит испуганными глазами. Просто взял и сказал: «Подумайте насчёт поддержки. Таблетки — это не слабость. Это решение» - смотрел серьезно, спокойно, и не как на трагичный случай. «Ах, Алёна, была так молода и красива, а ведь сестра говорила ей быть осторожнее!» Невролог меня направил к психиатру, тоже сказал, что проветриваться полезно, просто, спокойно поговорите. Подмигнул, что мол, психиатр молодой - не женатый, а когда я сердито хмыкнула, шуточку оборвал сразу. Даже за проёб не засчитать! Я пока ничего не сказала Лене. Ни про таблетки, ни про врача, ни про то, как иногда мне становится так страшно, что я встаю среди ночи и хожу по квартире кругами, как собака после пожара. Я хочу сначала привыкнуть к этой своей хрупкости. К тому что, моя голова нуждается в проветривании. Хочу исследовать это сама. Без её глаз, без её вопросов. Без «ты ела?», «ты точно в порядке?», «а может тебе поговорить с кем-то?» А ещё — без вечных разговоров о маме. Зачем? Зачем это всё вытаскивать на свет, вспоминать, копаться? Разве нельзя просто принять, что было как было? Лена хочет поставить свечку в каждой трещине, повязать ленточку на каждую боль. А потом — водить туда экскурсионные группы: «Добро пожаловать! Здесь я пережила травму. А вот тут — чуть не развалилась на части». А я — нет. Я просто иду дальше. Живу как положено, как живут все люди мира. Не забиваю мозги себе тем, что уже не поправить. А то, что мы с ней любим друг друга — это ведь константа. Зачем это обсуждать? Проговаривать? Это же не меняется от того, что ты сто раз повторил. Но она не понимает, или не хочет понимать. Может ее голове тоже нужно техобслуживание? Телефон лежал на сиденье. Три непрочитанных от Оли: «Ну что?» «Завтрак отменяется?» «Дай знать, что ты в порядке!» Я ведь пообещала ей завтрак. Но не факт, что сдержу. Иногда лучше оставить всё в подвешенном состоянии. Чтобы никто не знал, чего ты хочешь — даже ты сама. Должна же в женщине оставаться загадка? Я отвечу, конечно. Просто пока не придумала, что сказать. Оля, наверное, правда хорошая. И заслуживает лучшего. Может быть, сейчас — лучшее это не я. Психиатр советовал больше гулять, быть на природе, спать по восемь часов. Я почти смеялась тогда. Но, может, и правда — устроить себе отпуск? Уехать. На недельку. Без звонков. Бизнес поставить на мини-паузу? Оно и без меня покрутится немного. Может быть, даже сказать об отъезде Лене? Куплю цветок, и попрошу ее поливать. А может, и нет. Может никуда не поеду. На кольце я свернула к офису — но не доехала. Машину поставила у парка с «белым» озером, где в детстве мы с мамой кормили уток. Я тогда просилась домой, Лена плакала и хотела забрать с собой «Серую шейку». Так мама пыталась воспитывать в нас любовь к природе. Потом мы увидели трёх уток, плывущих треугольником: большая и утята. Мама улыбнулась и сказала: «Смотрите — это мы с вами, дочки». Помню серое весеннее небо. Помню холодный ветер и зелёную Ленину ветровку с капюшоном. Рыжие кудри мамы торчали из-под вязаной шапочки. Она говорила, что уточки вырастут, выведут своих малышей, а те — своих. И всё повторится. Круг жизни. - Да, доченька, как в Короле Льве! В тот момент в мой детский ум впервые пришла огромная мысль: эти утки когда-нибудь умрут. И мама. И я. Кажется, я не смогла тогда сдержать слёз. Сейчас, сидя за рулём и глядя на парк, тоже не сдержалась. Слёзы сами потекли по щекам. Воспоминания всегда приносят боль. Их легче выбросить. Стереть. Но некоторые моменты хочется сохранить.