Felicidade

Больничная палата была белой. Слишком белой. Слишком чистой. Как будто кто-то взял и стёр все цвета мира, оставив только эту слепящую пустоту. Акико сидела на кровати, пальцы впивались в край простыни, но она не чувствовала ни ткани, ни боли в содранных костяшках. Она не чувствовала ничего. — Сеньорита Фелисидад... Голос медсестры прозвучал слишком громко, слишком резко. Как нож, вонзающийся в тишину. — Ваши глаза... Акико уже знала. Она знала с той самой секунды, как очнулась. Потому что тьма не была просто отсутствием света. Она была живой. Густой, тяжёлой, как смола. Она липла к коже, заполняла лёгкие, забивалась под ногти. — Вы больше не сможете видеть. Медсестра говорила осторожно, будто боялась, что слова разорвут девушку на куски. Акико не ответила. Она смеялась. Тихо, беззвучно, лишь плечи дёргались в такт этому ужасному, безумному смеху. — Бумагу... — наконец выдавила она. Голос был хриплым, чужим. — Дайте мне бумагу. И краски. Медсестра попыталась возразить, но Акико уже тянула руки вперёд, пальцы сжимались в воздухе, будто ловя невидимую кисть. — Пожалуйста. Это было не просьбой. Это был крик. Когда бумагу наконец принесли, Акико схватила её так жадно, будто это был последний глоток воздуха. Она помнила каждый мазок. Каждый оттенок. Каждый изгиб линий, которые когда-то рождались под её пальцами. Но когда кисть коснулась бумаги, случилось нечто ужасное. Рука дрожала. Краски смешивались в грязь. Она не видела, куда льётся вода, где заканчивается красный и начинается синий. Фелисидад давила кисть сильнее, яростнее, будто силой могла вернуть себе цвета. Но на бумаге растекалось только красное. Яркое. Густое. Как кровь на лобовом стекле. — НЕТ! Кисть сломалась пополам. Дерево впилось в ладонь, но Акико не чувствовала боли. Она чувствовала только тьму. И тогда она зарыдала. Не тихими, аккуратными слезами, а рвущим душу воем. — Верните мне их! — она била кулаками по столу, по кровати, по собственным ногам. — ВЕРНИТЕ ИХ! Но никто не отвечал. Только краска медленно стекала с бумаги на пол, как будто и она плакала. В порыве истерики Акико стала трогать лицо, надеясь, что глаза просто закрыты. Но веки не открываются. — Мама! — горло разрывалось изнутри от истошных криков, пока голос не сорвался в шёпот. «Я осталась одна в этой тьме. С кровавыми руками. С краской, которая больше никогда не станет картиной.» Вдруг перед глазами всплыл образ Даниэля. «Он появится! Он придёт! Надо просто подождать.» Ожидание казалось целой вечностью. Слёзы словно не кончались, ткань больничного халата пропиталась ими насквозь. Акико не ела, не пила, она ждала. Ждала любимого. И он пришёл.