Felicidade

Солнце еще не успело подняться над Сальвадором, а во дворе дома Фелисидад уже царила суматоха. Диего возился с подержанным грузовиком, проверяя двигатель — стальная махина урчала, но он знал: этот «динозавр» переживет их всех. — Проверь масло! — крикнул он Акико, которая сидела на крыльце, закутавшись в папин свитер. Она лениво подняла большой палец вверх, но не двинулась с места. Ее мысли были далеко — в ночном саду бабочек, где остался Даниэль. В доме пахло жареными бананами и корицей — Мидори завернула в фольгу десятки пасто́йс¹ и сложила их в холщовую сумку. — Акико, возьми термосы! — позвала она, но, не дождавшись ответа, сама вынесла их на веранду. — Готовы? — крикнул отец, хлопая по капоту. Мидори, уже сидевшая в кабине, прижала руку к животу — этот жест стал привычным за последние недели. Грузовик тронулся, оставляя за собой шлейф пыли. Акико высунула руку в окно, ловя ветер: — Pai-estrela, а если мы встретим ягуара? — Приручим! — засмеялся Диего. Мидори повернулась к дочери, глаза блестели: — А если это девочка… как назовем? — Эстелла, — не задумываясь, сказала Акико. — Как звезда. Горы встретили их молчаливым сопротивлением. Еще на подъезде к серпантину воздух стал густым, будто вата, забивающая легкие. Диего прибавил громкости радио — бразильская самба захлебывалась в шипении помех, словно кто-то зажимал рот певице. — Черт, да это же не туман... — пробормотал он, вглядываясь в белую пелену за стеклом. Акико прижалась лбом к холодному окну. Туман был неестественным — не рассеивался, не поднимался, а висел, как занавес перед сценой трагедии. Где-то в нем мелькали птицы, летящие вниз, дорожный знак, заляпанный грязью, тени, кричащие «Скорее разворачивайтесь!» Мидори, обычно невозмутимая, испуганно вжалась в сиденье. — Диего, может, остановимся? Он только покачал головой. — Мы уже на высоте. Сквозь туман надо прорываться, иначе... Грузовик вздрогнул, колесо провалилось в невидимую яму. В тот момент Акико увидела его. На обочине, прозрачный, как дым, стоял Даниэль. Его губы шевелились, но звук не доносился. Она успела разобрать только два слова: «Не езжайте...» Потом — визг тормозов. Диего впился пальцами в руль, но резина уже потеряла сцепление с мокрым асфальтом. Первый удар был страшным - металл скрипел, сминаясь, как бумага. Грузовик перевернулся, и Акико на мгновение увидела, как папино лицо бьется о лобовое стекло, разбивая его вдребезги. Кровь. Так много крови. Тело матери выбросило вперед. Мидори даже не закричала - только выдохнула, и этот звук навсегда врезался в память Акико. Потом второй удар - грузовик с грохотом рухнул вниз по склону, переворачиваясь снова и снова. В кузове лопнули канистры с бензином. Акико застряла между сиденьями. Она пыталась дотянуться до родителей, но ее тело не слушалось. В разбитом радио заиграла странная мелодия - та самая, что всегда играла у них дома по утрам. Ирония судьбы, последняя шутка. Огонь начался с моторного отсека. Первые языки пламени лизнули разлитый бензин. Акико увидела, как папины пальцы дрогнули - он еще был жив. «Pai-estrela» — пронеслось в мыслях Фелисидад. Но когда пламя добралось до салона, она зажмурилась. Последнее, что она услышала перед тем, как взрывная волна отшвырнула ее в темноту - это тихий хлопок. Как лопается кокон бабочки. Очнулась Аки уже в больничной палате. Белые стены. Тиканье аппаратуры. И страшная, невыносимая пустота там, где раньше были мамины объятия и папин смех. Медсестра что-то говорила, но Акико не слышала - в ушах стоял только тот самый хлопок. И тишина после него. Такая громкая, что хотелось разорвать себе уши, лишь бы ее остановить. Она попыталась пошевелиться и поняла - правая нога перевязана, лицо в шрамах, а перед глазами... ничего. Только тьма. Вечная, беспросветная тьма. Как в том самом коконе. Но на этот раз никто не вылуплялся. Никто не рождался заново. Только пепел на губах и ощущение, что вместе с тем взрывом умерла не только ее семья, но и она сама. Осталась только оболочка. Пустая капсула, которую когда-то называли Акико Фелисидад. пасто́йс¹ — бразильская булочка.