Домик в деревне

Нина мыла кружки, протирала стол, раскладывала высохшие поделки на полке — всё привычно, по распорядку, как всегда. Но в голове не стихало: "Из этих… Лесбиянка она. Глядит, ухаживает, сами не замечают…" Она не хотела об этом думать. Не хотела, чтобы теперь взгляд Любы воспринимался как-то иначе, настороженно. Ведь ей было… легко. Просто легко. Люба не таращилась, не оценила фигуру, не смеялась над вареньем. Не дергала, не поучала. Была — своя. Надёжная. Нужная. Нина выдохнула, убирая с лица упрямую прядь. Пышная. Нежная. Настоящая. Такие, как Зинаида Алексеевна, никогда не поймут, каково это — быть собой, без «должна» и «неловко». Она пошла в теплицу — проверить, как поднялись помидоры. Надо было заняться делом, убрать мысли в ящик, закрыть на ключ. Но они не закрывались. В голове крутилась фраза Любы: «Мы же теперь почти друзья». *** Люба ехала по просёлку, подскакивая на ямах, и думала о женщине с румяными щеками, в пингвиньем халате. Улыбка была простая, тёплая. Такая, от которой сразу чувствуешь — здесь тебя не оценивают. Она давно умела раскусывать людей с первого взгляда. Кто замкнётся. Кто струсит. Кто начнёт юлить. А Нина не юлила. Посмотрела широко раскрытыми глазами и брякнула что-то нелепое — но без капли злости. Просто растерялась.Это было... мило. Она увидела в Нине многое сразу. Домашнюю силу. Полные запястья, широкие бёдра, мягкое лицо. Женственность — не из глянца, а настоящую, пахнущую печкой и мятой. Такой Люба не встречала давно. И давно не хотелось остаться подольше. Но остаться — значит спугнуть. "Осторожней", — наверняка уже сказали. — "Ты у нас тут не городская. Не суйся, Люба". Она усмехнулась, глядя в зеркало. А ей и не надо было «соваться». Ей просто захотелось вернуться. *** На следующий день Нина с утра перебирала луковичные, насыпала землю в ящики для рассады, подрезала засохшие ветки в саду. Дел было много — как всегда весной. Но всё делалось как-то… не туда. Лейки оказывались не на месте, шнур от удлинителя путался под ногами, а мысли возвращались к Любе. Не к словам Зинаиды Алексеевны — их она запихнула в чулан. А к тому, как Люба хмыкала, проверяя провод. К тому, как сидела на табурете, расставив ноги. Как не испугалась её, не посмеялась, не оценила. К вечеру, когда за окном начало темнеть, а в доме запахло подогретым супом, Нина не выдержала. Она встала у ноутбука, уставилась на него и вдруг прошептала: — А если бы ты снова сломался? Ноутбук послушно светился. И тут в голову пришла… идея. Глупая. Детская. Но очень упорная. Минут через двадцать Нина уже стояла в прихожей, зажав в руках… удлинитель. Она аккуратно выкрутила один из контактов из розетки в стене, а потом — чтобы не было совсем уж откровенно — чуть поддела его отвёрткой, чтобы провод слегка отогнулся. Выглядело это неопасно, но определённо как «что-то не так». А главное — достаточно, чтобы вызвать мастера. "Люба, — подумала она, включая свет, который теперь мигал и потрескивал, — пожалуйста, пойми, что это ненарочно. Или не слишком нарочно." Она набрала сообщение: Привет! Тут вроде розетка чудит, шипит и мигает. Если вдруг будешь рядом… можешь заскочить? Ничего срочного, просто странно как-то. Нина перечитала трижды. Удалила «ничего срочного», снова написала. Потом добавила смайлик с глазами «😅» — будто бы случайно. Отправила. Закрыла телефон. И села пить чай. Только теперь не смотрела в кружку. А в окно. На дорогу. *** Телефон пикнул почти сразу. Нина подпрыгнула, не ждала. Хотя ждала. Очень. Ого, шипит и мигает? Похоже, оно по тебе скучает 😏 Буду через час. Чай оставь горячим. Нина уставилась в экран, не зная — смеяться или прятаться под одеяло. Улыбка сама расплылась по лицу. Тёплая, детская, стеснительная. "Буду через час." Она вскочила, как по команде. Протёрла зеркало в прихожей. Причесалась. Сменила халат на уютный, но более… ну, не праздничный, конечно, просто нормальный. Достала клубничное варенье. Поставила чайник. А потом — села и положила руки на колени. И сказала вслух, самой себе: — Ты же понимаешь, что это уже не просто чай. Да? И она женщина! На кухне закипал чайник, в доме потрескивала печка. А внутри у Нины светилось. Мягко, тревожно и почему-то — очень правильно. *** Люба шла по знакомой тропинке медленно, боялась спугнуть утренний туман — хотя вечер был, и никакого тумана не было. Просто было странное ощущение: будто кто-то ждёт, и ты тоже этого хочешь, но делаешь вид, что всё как обычно. "Розетка шипит", — вспомнила она с усмешкой. Ну-ну. Шипела, конечно. Но не розетка. Нина. Она почти написала ей утром. Просто «привет» и «как ты там, не перегорела после вчерашнего». Не написала — показалось, навязчиво. Потом стерла ещё три варианта. Потом уже было поздно. А теперь вот — «если вдруг будешь рядом» и «можешь заскочить». Могла. Хорошо, что повод случился. Когда Нина открыла дверь, Люба замерла на секунду. Просто чтобы посмотреть. Та стояла в уютном свитере с мелкими катышками на рукавах, волосы аккуратно подколоты, щеки розовые. Глаза блестят. Никакого ужаса, неловкости, только смущение. Тёплое такое, как плед. — Привет, — сказала Нина, чуть отступая в сторону. — Привет, — кивнула Люба. — Где твоя бунтующая розетка? Нина хихикнула. — На кухне. Там, возле плиты. Только она уже не шипит. Наверное, испугалась тебя. Люба сняла куртку, прошла на кухню. Присела возле розетки. Да уж. Провод выдернут слегка, криво вставлен. Почерк… неловкий. Очень «домашний». Сразу стало ясно: сделано специально. Но не по-злому. Не по-глупому. А как… приглашение. Люба прикоснулась к проводу, проверила контакты, вставила всё как надо. Работы — на две минуты. Но она не спешила вставать. — Всё чинно, — сказала она негромко. — Работает. — Ой, — Нина вздохнула. — Ну… хорошо. Люба подняла на неё глаза. Та стояла чуть поодаль, крутила пальцами край свитера. — Ты… не обиделась, да? Я просто… — Нина замялась, — не знала, как... — Я догадалась, — перебила Люба мягко. Нина взглянула на неё. — Правда? — Угу. Это было мило. — Глупо. — Глупо — это когда чай льют на ноутбук. А ты просто… захотела поговорить? Нина кивнула. Почти незаметно. Люба встала. Плавно, не торопясь, боялась вспугнуть кошку. — Я не из тех, кто «сразу и с порога», — сказала она, обводя кухню взглядом. — У меня дома с этим… строго. Я привыкла: если тепло — не дыши громко. — Почему? — Потому что оно редкое. И хрупкое. Как варенье, если крышку плохо закрутишь. Нина улыбнулась и потупилась. — У меня клубничное. — Я помню. Они стояли в тишине. Ни одна не делала ни шага ближе. Но что-то между ними уже дышало — тихо, ровно, по-настоящему. — Я не знаю, что ты про меня слышала, — сказала Люба вдруг, — но я не… охотница. Я чиню розетки, пью чай и… иногда думаю о людях. Если они особенные. — А я слышала, — сказала Нина спокойно. — Но мне важнее, какая ты есть, чем кто что сказал. Люба кивнула. Её лицо оставалось безмятежным, но в глазах промелькнула тень. Она приблизилась к столу и плавно опустилась на табурет. — Тогда, может, ты нальёшь мне чай? — — Конечно, — тихо сказала Нина, направляясь к плите, чтобы снова поставить чайник. Но теперь — не ради приличия. А потому что ей правда хотелось, чтобы Люба осталась. Чай закипал, медленно, почти лениво. Нина молча накрывала на стол: варенье, остатки запеканки, крошечную вазочку с печеньем, которое она пекла «про запас» — и вдруг, как назло, оказалось идеально румяным. Люба наблюдала за ней молча. Взгляд был не голодный и не оценивающий, а… живой. Она ловила каждый жест и записывала себе куда-то внутрь. В память. — У тебя уютно, — сказала она наконец. — Всё на своём месте. Нина поставила перед ней кружку. — Да тут с детства всё своё. Дом бабушкин, мебель ещё та. Только занавески свои повесила. А так… всё как было. — Ты одна тут? — Угу. Мне… так проще. — Не страшно? — Иногда так бывает по ночам. Но тут кот шмыгает через окно — проверяет, всё ли в порядке. А ещё печка. Она… будто живая. Согревает. Люба улыбнулась. — Кот и печка — отличная охрана. — А у тебя? — спросила Нина. — Где ты живёшь, когда не в дороге? — Комната при мастерской. Пара ящиков, плита, окно в никуда. Мне хватает. — Ты всегда… такая? — Какая? — Спокойная. Уверенная. Тебе всё нипочём. Люба посмотрела в чай. Долго. А потом тихо ответила: — Я долго училась быть такой. Потому что внутри всё наоборот. Просто если это покажешь — сожрут. Или жалеют. А жалеют — ещё хуже. Нина кивнула. Она понимала. Только у неё это всё жило на лице, и спрятать не получалось. — А ты? — спросила Люба. — У тебя был кто-то? Нина замерла. Потом покачала головой. — Нет. Ни разу. Даже… даже почти не целовалась. — Почему? — Не знаю. Наверное, потому что все твердили: «Сначала сбрось вес» или «Тебе бы кого попроще». А я не искала «проще». Я мечтала, чтобы меня полюбили такой, какая я есть. Чтобы кто-то взглянул и сказал: «Это ты. Моя». Не из чувства «ну, ладно, сойдёт», а потому что — да, именно ты. Люба сжала кружку обеими руками. Её голос стал чуть ниже: — Я понимаю, о чём ты. Иногда кажется, что всё настоящее, а потом — бац — и люди ускользают, будто это было не всерьёз. Словно ты держишь их, а они растворяются или отмахиваются, прикрываясь «просто дружбой» Нина молчала. Потом тихо сказала: — Я не прячусь. Просто не знаю, куда себя деть. Но… я рада, что ты приехала. Люба посмотрела на неё. Внимательно, с лёгкой улыбкой, словно что-то в ней расслабилось. — А я рада, что ты сломала розетку. Обе рассмеялись. Нина чуть прикрыла рот ладонью, а Люба просто кивнула, будто подтверждая: да, всё идёт как надо. Потом они сидели в тишине. Долго. Но это была хорошая тишина. Та, в которой слова больше не нужны.