Домик в деревне

Сначала они пили чай на крыльце. Не торопясь. Вдыхали утро вместе. Зефир оказался с клубничной начинкой, и Нина, прищурившись, улыбнулась: — Ладно. Признаю. Это вкусно. — Я не шучу с зефиром, — ответила Люба и коснулась её щеки губами. Чуть-чуть. Почти нечаянно. Но достаточно, чтобы сердце у Нины гулко качнулось. *** Они начали с рассады. Нина показывала, какие ящики надо переставить в теплицу, а Люба тянула их в перчатках — мужественно, старательно, и с показным ворчанием: — Ты уверена, что это не кирпичи? — Это будущие помидоры. Обращайся бережно. — Если они не вырастут, я с тобой не целуюсь неделю. — Ого. Ставки пошли! Нина засмеялась. Люба поймала её на полпути и снова поцеловала — прямо там, между двумя стеллажами, где пахло землёй и солнцем на плёнке. *** Потом они пошли поливать. Нина держала шланг, Люба ставила ведра. Мимо проходил соседский кот — грязный, чёрный, с выражением «вы мне тут мешаете жить». Люба наклонилась: — Ну что, начальник, одобряешь? Кот фыркнул. — Он ревнует, — заметила Нина. — Пусть знает своё место, — прошептала Люба, и снова потянулась к её губам. *** После огорода был обед. Нина поставила варить картошку, Люба чистила морковь и тихо мурлыкала себе под нос какую-то мелодию. Потом подошла сзади, обняла за талию, положила подбородок ей на плечо. — Тут так хорошо, — сказала она. — Словно я всегда тут была. Нина положила ладонь на её руку и чуть сжала. — Я тоже так чувствую. *** Они ели вместе, снова на крыльце. У обоих были взъерошенные волосы, у Любы — земля на коленках, у Нины — мука на щеке. Но это было лучше любого праздника. Потому что между ними уже был ритм: «пойдем польём», «я сама занесу», «давай потом сполоснём», «а теперь — подойди ко мне, просто так». Поцелуи случались каждый раз, когда взгляд задерживался чуть дольше обычного. Когда одна что-то протягивала — и вместо ложки ловила пальцы. Когда тишина между ними вдруг становилась тесной — и хотелось в ней раствориться. *** К вечеру они лежали на одеяле прямо в саду. Люба смотрела в небо и держала Нину за руку. Ту самую — с короткими пальцами, мозолями от грядок и мягкостью, от которой таяло всё внутри. — Знаешь, — голос Любы дрогнул, — я столько лет бежала куда-то, а оказалось... счастье — это когда бежать больше не хочется. Когда хватает воздуха. Когда всё — уже есть. — А я… — прошептала Нина. — Я просто не верила, что меня можно вот так. — А я вот — могу, — улыбнулась Люба. — И ещё как. И они снова поцеловались. На фоне вишнёвых деревьев, распаренной земли и вечернего света. Словно жили так всегда. Точно это был их дом. Общий. *** Люба так и ездила — то с зефиром, то с морсом, то с отверткой, потому что "у тебя же вон что-то в сарае дребезжит". Она ворчала, как электрик, шутила, как школьница, и каждый раз, уходя, задерживалась у калитки, будто ждала чего-то. Или боялась всё испортить, сказав лишнее. Нина не торопила. Она всё делала по-прежнему: месила тесто, пересаживала рассаду, варила супы. Но теперь — с поправкой на то, что в доме всегда есть вторая чашка. И в ванной — чужая зубная щётка. Красная, с обгрызенным кончиком. И вот однажды, когда Люба снова пришла под вечер, в сапогах, перепачканная в пыль, с коробкой пирожков и румянцем от ветра, Нина сказала, тихо, будто между делом: — Слушай… а чего ты туда-сюда мотаешься? Оставайся. Живи тут. Тут место есть. И чай всегда горячий. — Ты серьёзно? — голос у Любы сел сразу, как от ветра. — Очень, — Нина улыбнулась. — Мне с тобой хорошо. Не только когда ты пирожки приносишь. Люба взглянула на неё. И, как обычно, не бросила слов на ветер. Она просто подошла. Обняла. Тепло. Плотно. Целиком. И потом уже, когда Нина чуть откинулась назад, глядя ей в глаза — Люба провела пальцем по её щеке, по шее, по линии ключицы. Осторожно. Впервые. — Можно? — спросила она. Очень тихо. — Можно, — прошептала Нина. — Только… я ничего не умею. Совсем. — А я не за этим, — ответила Люба. *** Они остались в доме. Свет ещё не угас, но в комнате царил полумрак. Окна затуманились от дыхания, воздух пропитался теплом дня, их тел и робкой нежности. Нина дрожала. Сначала — от волнения. Потом — от прикосновений. Люба двигалась, будто запоминала всё. Каждую ямочку на бедре. Кожу на животе — мягкую, нежную, с почти невидимыми родинками. Плечи, в которые хотелось уткнуться носом. Тот самый бок — уютный, живой, любимый. Она не торопилась. Ни разу не пыталась сделать «как правильно». Только — как чувствовала. Нина сначала застеснялась — привычно. Закрыла лицо ладонями, когда Люба целовала её грудь. Пряталась, когда та гладко, медленно опускалась ниже. Но потом… что-то изменилось. Когда Люба просто легла рядом, прижалась, обняла. Когда поцеловала в висок и прошептала: — Ты не нуждаешься в исправлениях. Ты — прекрасна такая. Тогда Нина открылась. И это был не пожар. Не буря. А тепло. И принятие. И шёпоты. И смех — да, даже смех, когда простыня сползла, а Люба ткнулась носом в локоть и неожиданно чихнула. — Всё? — шепнула Нина потом, уже лежа под одеялом, с распущенными волосами и пульсом, который никак не хотел стихать. — Нет, — сказала Люба. — Всё только начинается. И поцеловала её снова. Очень нежно. *** Нина лежала на боку, уткнувшись носом в шею Любы. Под одеялом было душно и уютно, как в детстве — когда буря грохочет за окном, а ты знаешь, что тебя не тронет, потому что рядом кто-то, кто остался. Люба гладила её по спине. Ритмично, почти в такт дыханию. Ни одна не произнесла ни слова — боялись нарушить тишину. В душе Нины царил бардак. Тело же настойчиво напоминало: да, это случилось. И да, оно хочет ещё — даже если разум уже сжимал тревогой, как кулак, она словно вернулась домой после долгого странствия, сбросив с плеч страх, стыд, одиночество. Осталась лишь она сама. В теле, которое больше не нужно скрывать. Люба тянулась губами к её щеке, к виску, к линии подбородка — и каждый раз чуть замирала, хотела сказать: "Спасибо, что доверилась." Потом они просто лежали. Долго. И уже на границе сна Нина спросила, почти неслышно: — Ты точно никуда не уедешь? Люба прижалась к ней лбом. — Если и уеду, то только вместе с тобой. Всё. Я больше — в одну сторону. И Нина заснула, с ладонью на её груди. Впервые — спокойно. *** Проснулись они от звука чайника. Ну, не совсем чайника — а странного «пф-ф-ф», которое шло с кухни. Оказалось, кот уронил кружку в раковину и сам же обиделся, сбежав под шкаф. Нина потянулась первой. Волосы спутались, одна бретелька майки сползла, на щеке — залом от подушки. Люба смотрела на неё, прижавшись к подушке. — У тебя лицо, как у вареника. Но это комплимент. — А у тебя голос, как у сломанной кофемолки. — Люблю тебя, — сказала Люба, зевая. — Я тоже, — ответила Нина. И усмехнулась. — Даже с кофемолкой. *** На кухне они готовили яичницу. Люба пыталась жарить, Нина руководила из-за плеча. — Переворачивай. — Сейчас. — Уже! — Подожди! — Всё, желток сбежал. — Это не сбежал, это так задумано. Яйца вышли в форме карты Австралии. Люба гордо назвала их «континентального масштаба». Нина расхохоталась так, что щёки запылали, а потом — совсем неожиданно для себя — коснулась губами кончика её носа.. *** После завтрака они пошли в душ. Смех и пена, неуклюжие локти, стук бутылочек, Люба шепчет: — Не двигайся, я тебе волосы намылю. — Ты мне в ухо шампунь залила! — Это — спа-процедура. Нина поскользнулась, Люба её подхватила, и смех превратился в поцелуи, а поцелуи — в тишину, прерываемую только шорохом воды. И даже когда горячая вода закончилась, они не вышли сразу. Просто стояли, лбами друг к другу, под прохладным душем, обнявшись. Потому что теперь не было спешки. Теперь у них было утро. Общее. И день впереди. Тоже — общий. *** — Ну что, поехали? — Люба поправила ворот рубашки и хлопнула по рулю. — Поехали, — Нина кивнула. — Я тебе даже банку с супом собрала. Чтобы в пути не оголодала. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Там ещё котлеты. Я не доверяю твоей холостяцкой кухне. Они выехали из деревни ближе к обеду. Погода была идеальной — не жарко, не сыро, немного пыльно, как всегда в апреле, когда уже всё распустилось, но дождей ещё не было. — А ты уверена, что хочешь всё забирать? — спросила Нина в машине. — Уверена. Там всё нужное в основном для работы. — А чашки купим? — Твои сколотые. — Тогда купим новые. — Только одинаковые. — С рисунком? — Без. Чистые, как белый лист. Чтобы наша история с них начиналась. И они купили. Две белые кружки. Большие. Уютные. Такие, в которые помещается и чай, и немного души. Люба взяла ещё бутылку вина. — Это что? — удивилась Нина. — Отмечать. Моё торжественное заселение. — А я думала, это будет в честь нашей первой ссоры на тему «куда ты положила плоскогубцы». — Всё впереди, дорогая. Всё впереди. *** Когда они вернулись, Нина сразу кинулась освобождать шкаф. Вытащила три старых свитера, два пледа и подозрительную банку с сушёной мятой, про которую она сама забыла лет пять назад. — Я тебе полку отдала! — гордо заявила она. — Одну? — Нет, две. Но на второй живёт кошачий корм. — Значит, я делю шкаф с котом? — Да. Он тут главный. Люба, смеясь, понесла свои коробки в комнату. В одной — одежда, в другой — инструмент, провода, какие-то странные штуки, которые Нина на глаз даже классифицировать не могла. — Ты точно не инженер-террорист? — Нет, просто электрик с мечтами. — Какими? — Одна уже сбылась, — сказала Люба и взглянула на неё. — Вторую скажу когда сбудется. *** Вечером они сидели на кухне с вином и новыми чашками — просто любовались ими, как два ребёнка на новенькие игрушки. — Смотри, они даже звенят красиво, — сказала Нина и чокнулась. — Ты тоже звенишь красиво, когда смеёшься, — сказала Люба. — Я звеню как сломанный велосипед. — Но мой любимый сломанный велосипед. Они не спешили. Просто сидели. И смотрели. На кружки. На стены. На стол, теперь чуть-чуть загромождённый чужими, но уже родными вещами. А потом Люба подошла, обняла сзади, уткнулась носом в шею: — Спасибо, что место освободила. В шкафу. И в своей жизни. Нина ничего не ответила. Только прижалась спиной плотнее. И почувствовала: теперь уже точно — они вместе.