Домик в деревне

— Слушай, — сказала как-то утром Люба, с гренкой в зубах, — а поехали в город? — Зачем? — Нина стояла у плиты, в фартуке с утёнком и вилкой в руке. — Ну, вот так вот — просто поехали. В магазин, на рынок, может, в парк. Я тебя давно хочу показать людям. — Людям?! — Да! Чтобы все знали: у меня есть самая классная женщина в округе. И чтобы ты сама это знала. Нина покраснела сразу. И фыркнула. Но через пару часов уже вынимала из шкафа свой лучший сарафан — голубой, с вышивкой на груди. Люба честно заявила, что похож он на скатерть, но в хорошем смысле: «Очень хочется на тебе что-то сервировать». *** Автобус пришёл с опозданием и с характерным запахом бензина, сидений и бабкиной карамели. Нина нервничала. Сидела у окна, глядя, как деревья плывут мимо, и под пальцами теребила ремешок сумки. Люба, сидевшая рядом, взяла её за руку. Молча. Просто так. Не показушно, не специально — просто держала. И в этот момент мир чуть изменился. *** На рынке Нина сначала растерялась: люди, гомон, корзины, всё пестрит, все куда-то идут. Люба отогнала бабку, что пыталась продать полузасохший укроп за космические деньги, и повела Нину по ларькам. — Вот, смотри. Хочешь себе платочек? — Как бабка? — Нет, как кинозвезда. Или как… хозяйка. У тебя лицо такое — мягкое, красивое. Платок только подчеркнёт. — Ага, и пятна от варенья на подбородке тоже? Люба засмеялась и чмокнула её в висок. Нина отшатнулась на автомате — не потому что не хотелось, а потому что все смотрят. Но никто особо не смотрел. Мир, оказалось, не рушится. Они ели пирожки у остановки — горячие, с картошкой и луком. — Это вкуснее, чем вино, — заявила Люба. — Угу, особенно когда лук на весь автобус. — Мы будем вонять, но — вместе. *** В магазине Люба выбирала шуруповёрт, Нина — салфетки с вышивкой. Они поссорились у кассы из-за шоколадки (Нина хотела молочный, Люба — горький), но примирились у стенда с носками. — Возьмём одинаковые, — предложила Люба. — Чтобы даже носки знали, что мы пара. — Если мы начнём совпадать по носкам, нас уже ничего не спасёт, — хмыкнула Нина. — Вот и славно. Значит, всё серьёзно. *** На обратном пути в автобусе Нина положила голову Любе на плечо. Сама. Без приглашения. — Устала? — шепнула Люба. — Нет… Просто так тепло. — Ты заметила? — Что? — Мы с тобой — не «я и ты». Мы уже — вместе. Даже если на рынке ссоримся. Нина не ответила. Но пальцы их были переплетены. И в тот момент ей было абсолютно всё равно, кто в автобусе на них смотрит. Главное — что они едут вместе. Домой. *** Всё началось с того, что у калитки появилась Марина Сергеевна — самая болтливая из соседок. С корзинкой, будто по делу, но с глазами — как у разведчика на границе. — А это у тебя, Ниночка, кто вчера по огороду с тобой ходил? Стройная такая. Бойкая. Помогала тебе, да? — Люба, — спокойно сказала Нина. — Живёт со мной теперь. Вместе. — А! Ну, ну… — соседка подтянула корзинку поближе к груди и прищурилась. — Так, значит, вы... помощницы друг другу? — И на грядке, и по жизни, — сказала в этот момент Люба, которая как раз вышла с заваркой. — Хотите чай? У нас ромашка есть. Марина Сергеевна чаю не хотела. Но в тот же вечер по деревне поползло: "дочка Кировых — с женщиной, говорят. Живут." *** Родители приехали в субботу. Без предупреждения. Машина заехала со стороны огорода, Нина выронила лейку, Люба — грабли, и обе чуть не выдали себя взглядами, полными паники. — Привет, доченька, — сказала мама, выходя с авоськой. — Решили посмотреть, как ты тут. — Вы же вчера говорили — в гости через неделю... — Так... случайно получилось, — отец кашлянул. — Ехали мимо. — Через три села? — буркнула Люба. — Ты и есть Люба, да? — строго спросил он. Люба выпрямилась. Подошла, как на построение, и сказала: — Здравствуйте. Я - Люба, счастливый человек. Потому что ваша дочь разрешила мне любить её. И я делаю это со всей нежностью, на какую способна. Нина похолодела. Мать скривилась. Отец покашлял. Молчание. И тут Люба добавила: — Я, кстати, на крыше у вас вчера подлатала угол — там шифер отошёл. И проводка в сарае старая — я поменяю. А ещё я борщ умею варить. Только с уксусом, не со свеклой. — С уксусом? — впервые заулыбался отец. — Вот это дело. А то у нас все кислоты боятся. *** Они остались на ужин. Люба суетилась, помогала, мыла посуду, накрывала на стол. Держалась скромно, сдержанно — но с чувством собственного достоинства. Мама долго молчала, только наблюдала. А потом, когда уже чай пили, сказала: — Ну… если ты дочку мою уважаешь и не обижаешь — я тоже уважаю. — Спасибо, — сказала Люба. — Я не просто не обижаю. Я её берегу. Каждую веснушку. Нина покраснела, как мак. А отец уже наливал себе добавку и спросил: — А чё за грабли у тебя были, Люба? Может, и нам такие надо? *** Когда родители уехали, Нина села прямо на крыльцо. Обессилевшая, будто экзамен сдала. — Ты с ума сошла, — прошептала она. — Сразу им: "люблю"… — А чего тянуть? — Я думала, они развернутся и уедут. — Они — остались. Потому что любят тебя. А я — потому что люблю и не уеду. Нина уткнулась в её плечо. — И как ты всё так ловко умеешь?.. — Я просто не умею по-другому. И тут из кустов раздалось: — Мяу! Кот спрыгнул с крыльца и принёс... огурец. — Это он в знак одобрения? — спросила Люба. — Или в знак того, что он огурец утащил с грядки, — вздохнула Нина. И обе засмеялись. Потому что напряжение спало. Потому что теперь всё знали. Потому что теперь — всё было по-настоящему.