1994

Люди верят в то, во что хотят верить.

— Себастьян Моргенштерн,

«Орудия смерти. Город стекла».

Кассандра Клэр.

Ночь накрыла меня тяжелым, беспокойным сном. Я уснула почти сразу, всё ещё ощущая на губах его поцелуй, а в голове — тёплую пульсацию от прошедшего вечера. Всё казалось будто из фильма — приглушённый свет свечей, его глаза, флирт, лёгкость... Но что-то внутри меня медленно менялось. Незаметно. До поры. Под утро я резко очнулась, как будто из дурного сна — простынь прилипла к телу, лоб вспотел, сердце билось слишком быстро. Комната качнулась перед глазами. Тошнота накатила внезапно и беспощадно. Сбросив одеяло, я встала и шаткой походкой добралась до ванной, закрыв за собой дверь. Мир был словно в тумане. Всё — как через грязное стекло. Я включила холодную воду и, опершись обеими руками о раковину, взглянула в зеркало. Лицо было бледное. Как у призрака. Под глазами темные круги, губы чуть посинели. На щеках выступила испарина. Меня снова скрутило. Я быстро прикрыла рот рукой и наугад села на край ванны, сжав живот, пытаясь контролировать дыхание. Пол под ногами холодил – босые ступни, стены ванной как будто давили, приближаясь. Внутри — огонь и лёд одновременно. То бросало в жар, то сковывало ознобом. Грудная клетка тяжело поднималась — воздуха будто не хватало. Легкие будто отказывались наполняться. — Что… за… чёрт… — прошептала я с трудом. Мысли были спутаны. Единственное, что всплыло — ужин. Морепродукты. Я точно чувствовала, как тело отторгает их. Неужели это…? Пищевое отравление? Голова закружилась, в ушах зазвенело. Я прижалась к прохладной плитке стены, отчаянно вдыхая ртом. Дрожь. Паника. Отчаяние. И за всем этим — один-единственный вопрос: Почему так резко и так сильно?.. Тусклый свет ванной бил в глаза. Я пошарила по полке, едва не уронив пару пузырьков, пока пальцы не нащупали аптечку. Щёлкнула замочек, и пластик нехотя поддался. Внутри — лекарственный хаос: таблетки без блистеров, скомканные инструкции, несколько саше. И слава богу… Абсорбент. Не глядя на дозировку, я разорвала пакет зубами и, высыпав горький порошок прямо в рот, запила ледяной водой из-под крана. Вкус был мерзкий, вязкий, но я не могла позволить себе привередничать. На ватных ногах я дошла до комнаты, как во сне. Закрыв дверь комнаты. Даже щелчок замка показался слишком громким. Шаг. Второй. Я рухнула в постель, натянув на себя одеяло как щит. Голова кружилась. Тело лихорадило. Пульс гулко отдавался в висках, словно кто-то медленно бил по барабану. Каждая клетка тела протестовала. Как ни странно — я уснула. Может, на час. Может, на два. Проснулась резко — от жуткой волны, что поднялась из желудка, как цунами. Я не успела подумать — соскочила с кровати и почти вбежала в ванную. Колени подогнулись у унитаза. Одной рукой я придерживала волосы, второй — сжимала край фаянса. Рвота вырвалась наружу резкой, мучительной волной. Горло горело. Грудь сдавило болью. Пустота внутри. Отвратительное послевкусие. Тошнота не ушла, но я чувствовала себя выжженной изнутри. Как будто организм пытался изгнать что-то… чуждое. Сбросив остатки сил, я с трудом поднялась на ноги. Зубная щётка — почти автоматическим движением. Пара плевков. Холодная вода на лицо. Не освежает. Только подёргивает кожу. Я взглянула в зеркало. Глаза покраснели, лицо бледное. Сильнее, чем утром. Что-то было не так. Не как с обычным отравлением. Глубже. Тяжелее. Ни на что не надеясь, я вернулась к постели. Простыня уже успела впитать пот. Я рухнула, как мешок, и мгновенно провалилась в тяжёлый, тревожный сон. На этот раз — почти до обеда. Полусон был вязким, как мёд. В голове ещё плыло — то ли воспоминания, то ли сны, то ли остатки лихорадки. Всё сливалось: закат, свечи, вкус вина, мягкий голос, поцелуй... и боль. Где-то глубоко, под кожей. Я ворочалась, запутанная в простынях, будто сама в себе. И вдруг — стук. Глухой, нерезкий, словно кто-то сначала хотел не потревожить, а лишь убедиться. Я замерла. Не сразу поняла, где нахожусь. Щёлк. Ручка двери. Кто-то пытался войти. Но дверь… была закрыта на щеколду. — Ви? — послышался снаружи голос. Его голос. Почти шёпотом, но с оттенком беспокойства. Секунда тишины. Потом — второй стук, чуть настойчивее. Не агрессивный. Но слишком... внимательный. Я зажмурилась, прячась в темноте под веками. Голова всё ещё гудела, тело было будто налитым свинцом. Даже мысль встать казалась мучительной. Пот слип волосы у висков. Сердце гулко билось где-то в горле. «Пожалуйста… просто уйди. Сейчас не надо». Я не могла говорить. Не могла двигаться. Только слушала, как дыхание у двери замирает, а потом снова — щелчок ручки. Безрезультатно. Он по-прежнему не мог войти. И это внезапно давало ощущение хоть какой-то защищённости. Снова — шаги. То ли уходил, то ли просто отошёл… Я не знаю. И всё, что оставалось — это глухое, тревожное эхо в груди. Я выдохнула, закрыв глаза. Сердце отстукивало медленный ритм, и я вновь провалилась в сон — странный, тягучий, словно под плёнкой. Не знаю, сколько прошло времени. Всё смешалось. Может, двадцать минут. Может, час. Потом я услышала их снова — шаги. Уже другие. Быстрее. Настойчивее. Стук. — Ви? — голос Кая был немного громче, но всё ещё мягкий, с нотками волнения. — Эй, всё нормально? Он постучал ещё раз, чуть настойчивее. — Если ты меня игнорируешь — я обижусь, — выдохнул он с натянутой усмешкой, но на последних словах слышалась тревога. Я сжалась под одеялом, будто могла раствориться в нём, спрятаться. Слова застряли в горле. Стук. Уже сильнее. — Ви… серьёзно, ты меня пугаешь. — Тон изменился. Больше не звучал лёгким. Казалось, что он был по-настоящему встревожен. — Если ты не откроешь, я… я, блин, врежу этой двери, ясно? Он думал, что со мной что-то случилось. Конечно. После вчерашнего — тишина с утра. Закрытая дверь. Ни звука. Для него это, должно быть, выглядело странно. Собрав остатки сил, я поднялась. Завернулась в одеяло, шатаясь, прошла к двери. Щелчок. Я открыла. Кай стоял почти вплотную. Взгляд у него был растерянный, даже немного бледный — впервые за всё время он выглядел так… обеспокоенно. Он провёл глазами по моему лицу, по спутанным волосам, по дрожащим пальцам, сжавшим край одеяла. — Твою ж… — он шагнул ближе. — Что с тобой? Его голос звучал резко, но не от злости. Скорее от шока. Будто он не понимал, что происходит — и это его по-настоящему выбивало из колеи. — Что с тобой? — повторил Кай, почти шёпотом, но с отчётливым надрывом. Он снова хотел шагнуть ближе — но я едва заметно прижалась к косяку двери, всё ещё закрываясь одеялом как щитом. — Всё в порядке, — хрипло ответила я, опуская взгляд. Это была ложь. Очевидная. В которую он явно не поверил. — Да ну брось, — тихо выдохнул он. — Ты выглядишь так, будто через тебя прошёл поезд. Или дракон. Или оба сразу. Я не ответила. Просто стояла, сжав пальцы на ткани. — Ви, пусти меня. Пожалуйста, — в его голосе не было напора. Только беспокойство. Тёплое. Почти невыносимо искреннее. Он не пытался открыть дверь. Не давил. Он просто стоял рядом, создавая ощущение, что может удержать даже если я упаду. — Я не хочу, чтобы ты видел меня такой, — прошептала я наконец. Голос дрожал, а в глазах неожиданно защипало. Он вздохнул. Долго, мягко, как будто понимал. Или хотел, чтобы я подумала, что понимает. — Тогда, может, хотя бы стакан воды? Или таблетку? Или… не знаю, подержать тебя за руку через дверь, пока не станет полегче? Невольно уголки моих губ дрогнули. Он снова был этим странным, неловким, почти дурашливо-заботливым Каем. Тем, которого, как мне казалось, я начинала понимать. — Я просто отравилась, — выдавила я, всё ещё не глядя ему в глаза. — Пройдёт. — Серьёзно?.. — Его голос потеплел. — Не думал, что мой кулинарный талант настолько опасен. Нужно было варить макароны по инструкции… Я едва не усмехнулась. Почти. — Просто... дай немного времени, ладно? — тихо сказала я. — Я отдохну, и всё пройдёт. Он долго молчал. Очень долго. Я чувствовала, как он всё ещё стоит у двери, будто не хотел уходить. А потом — шаг назад. — Ладно, — сказал он почти шёпотом. — Но если через пару часов ты не постучишь в стену — я снова приду. С баранками. Или с арбузом. Что ты там обычно ешь, когда умираешь? Я улыбнулась. Чуть-чуть. Почти невидимо. — Спасибо, — шепнула я. — Всегда пожалуйста, мисс «Не пускаю в комнату». — Он снова шагнул назад. — Поправляйся, Ви. Шаги стихли. Я закрыла дверь. Прижалась к ней спиной, чувствуя, как внутренне что-то чуть дрогнуло. Он ушёл. Я медленно отошла от косяка и сделала пару шагов назад в комнату. В груди по-прежнему отдавалось тяжестью — будто он оставил после себя не воздух, а тёплый след, пронизанный словами, которые, возможно, даже сам не осознавал. Но этот момент не успел завершиться — в животе резко скрутило, и я согнулась пополам. — Чёрт... — выдохнула я и, не раздумывая, кинулась в ванную, сбрасывая с плеч одеяло, будто оно жгло. Захлопнула за собой дверь, едва успев добежать до унитаза. Снова накатила волна — болезненная, вязкая, опустошающая. Я зажмурилась, держась одной рукой за край, другой откидывая волосы, чтобы не попали. На какое-то время стало легче, но вместо облегчения пришла дрожь. Я встала с трудом. Спина казалась влажной от пота, тело сотрясала дрожь, будто температура прыгала вверх. Я включила воду и тщательно почистила зубы, стараясь не смотреть в зеркало. Зеркало сейчас выдавало слишком много правды. Несколько глотков ледяной воды, плеснула ею на лицо. Не помогло. Ни свежести, ни бодрости — только горький привкус бессилия на губах. Я выключила свет и на ватных ногах вернулась в комнату. Одеяло валялось на полу — я подняла его, свернулась в нём на кровати, ища тепло. Но то ли оно ушло вместе с ним, то ли тело окончательно сбилось с ритма — становилось всё хуже. Веки начали слипаться. Лихорадка будто держала меня на грани сна и забытья. Я чувствовала, как влажные волосы прилипают к вискам, как под лопатками скапливается липкий пот. Но даже в этом неуютном, спутанном полусне, мозг отчаянно держался за последние тёплые слова Кая. За его голос. За взгляд. «Поправляйся, Ви.» Словно это было заклинание. Я уснула — не совсем, не глубоко. Где-то между сознанием и забытьём. В тишине комнаты, где воздух казался плотным, а сердце — тяжёлым. Но внутри всё ещё пульсировало: тёплая ладонь, почти-улыбка, и шаги, которые я слышала бы даже во сне. Сквозь лихорадочный полусон я услышала, как что-то щёлкнуло — совсем тихо, почти неслышно. Дверная ручка. Я не открывала глаза, но ощущение чьего-то присутствия сразу накрыло, будто волна прошла по телу. Не стук. Не оклик. Просто... он вошёл. Без разрешения, без слов. Что-то во мне дёрнулось — где-то глубоко, будто сердце дало слабый сигнал тревоги. Но... тревога ли это была? Или… ожидание? Промелькнуло нечто странное, почти неуместное: облегчение. Радость? Тепло его присутствия в комнате — будто дрова подбросили в костёр, что уже начал гаснуть. Я не открывала глаза. Боялась, что он уйдёт, если заметит, что я проснулась. Или что я скажу глупость. Или просто... увижу выражение на его лице, и оно что-то нарушит. Он был где-то рядом. Я слышала, как слабо скрипнул пол у изножья кровати. Почти неслышно — он умел быть тихим, пугающе бесшумным. И всё же — я знала. Он здесь. Рядом. Смотрит. На секунду даже показалось, что он стоит слишком близко. Что если бы я протянула руку — коснулась бы его. Или он меня? Внутри всё спуталось — тошнота, слабость, жар, сон, но сквозь них всё равно бился пульс. Медленно, упрямо, но с какой-то тёплой ноткой. Я не поняла, что сильнее — обида, страх или странное притяжение. Но точно знала одно: я не хотела, чтобы он уходил. Пусть просто постоит… ещё немного. Он медленно присел на край кровати, и мир вокруг будто замедлился. — Ви?.. — его голос был почти шёпотом, наполненным неожиданной заботой. Я лежала неподвижно, словно боясь, что любое движение спугнёт его и он исчезнет. Сердце билось неровно, жар наполнял тело, а холодные капли пота стекали по вискам. Пальцы его рук осторожно коснулись моего лба — прикосновение нежное и одновременно тревожное. Лоб действительно горел, слишком горячий, чтобы игнорировать. Медленно, с усилием, я высунула дрожащую руку из-под одеяла и мягко схватила его пальцы, чуть притянув к себе. Глаза приоткрылись, и я встретила его взгляд. — Что-то арбуза не видно, — тихо, почти хрипло, слабо усмехнулась я, пытаясь пробиться сквозь слабость и жар к лёгкой шутке. Он улыбнулся, хоть и с явной тревогой в глазах. — Обещаю, арбуз приберегу на потом, — прошептал он и осторожно провёл пальцами по моей руке, словно пытаясь передать через это тепло и силу. С неохотой я отпустила его руку, чувствуя, как с каждым движением тает часть тепла, что он подарил. Медленно отодвинулась, оставляя между нами едва заметное пространство — словно молчаливое приглашение, решать ему самому. Он замер, будто уловив моё колебание, глаза внимательно изучали моё лицо. Минуту казалось, что время застыло. Через какое-то время он лёг на бок, поворачивая голову ко мне, его взгляд — тихий и сосредоточенный, будто пытаясь понять, что происходит внутри меня. Сон уже тянул меня в свои объятия, но озноб вдруг сковал тело, заставляя вздрагивать под одеялом. Неосознанно, словно в поисках поддержки, я медленно пододвинулась ближе, перевернувшись на бок лицом к нему. Тепло его присутствия казалось спасением в этом зыбком мире слабости и боли. Между нами осталась лёгкая дистанция — но в ней было что-то настоящее, хрупкое, но невероятно важное. Он осторожно потянул меня к себе, разрушая невидимую дистанцию между нами. Его руки крепко, но бережно обвили меня, словно пытаясь согреть не только тело, но и душу. Я почувствовала, как дрожу — не только от слабости, но и от неожиданной близости. Щёки вспыхнули румянцем, но болезненное состояние сдерживало смущение. Тепло его тела согревало меня, и внутри словно затеплилась искра облегчения. Я неуверенно ответила на его объятия, осторожно прижимаясь носом к его груди, всё ещё укрываясь под одеялом, словно в безопасном коконе. В этот момент казалось, что весь мир сузился до этого тихого мгновения — нашего тихого союза в тишине дня. — Спасибо, — тихо прошептала я, вжимаясь носом в его футболку, чувствуя, как биение его сердца постепенно успокаивает и моё. В его объятиях было тепло, и даже среди боли и слабости это чувство было настоящим островком спокойствия. Он осторожно провёл рукой по моим волосам, словно пытаясь погасить пламя моих тревог. — Ты должна была сказать мне раньше, — прошептал он с оттенком сожаления и заботы, — я бы позаботился лучше. Я чуть приподнялась, взгляд скользнул по его лицу, и в его глазах я прочитала тихую решимость и какую-то непоколебимую нежность. — Я не хотела тебя тревожить, — ответила я, голос был слабым, но искренним. Он улыбнулся, лёгкий, почти неслышный жест, и снова прижал меня к себе, как будто пытался передать мне через тепло своего тела, что теперь я не одна, даже когда тело сдаётся.