1994

Даже если у них есть дом, они все равно бегут.

Сами для себя потерянные, они ищут что-то, но не знают, что и где.

Везде чужие, и в то же время свои.

— Двоедушница,

Рута Шейл

(Infinite Stream — La tristesse durera toujours) Тёплый, будто нарочно затянувшийся вечер обволакивал нас мягким золотистым светом. Лампы уличных фонарей мерцали нежно, разгоняя тени, но не убивая их полностью — просто делая их мягче, теплее. Воздух был густой весенней свежестью, и в нём было что-то неправильное: казалось, в Мистик Фоллс никогда не бывало такой абсолютной тишины, но сейчас она ощущалась не пустотой, а… странным спокойствием. Даже дома и витрины, застывшие в 1994-м, казались ожившими под этим светом. Я шла рядом с ним, ощущая лёгкое покалывание в висках после боли, но оно постепенно уходило, растворяясь вместе с напряжением. Книга была зажата в моих руках, а он, всё ещё будто извиняясь за случившееся, держался на шаг ближе, чем следовало. — И что это вообще за место?.. — наконец спросил он, чуть замедлив шаг и бросив взгляд по сторонам. Его голос был осторожным, но в нём проскальзывало неподдельное любопытство. — Добро пожаловать в ловушку, — я чуть усмехнулась, глядя вперёд. — Пустой мир, где время застряло в девяносто четвёртом. Нет людей. Нет животных. Только мы… и те, от кого лучше держаться подальше. — А он… — он кивнул в сторону бара, где мы оставили Паркера. — Он — один из тех. — Я скривилась, но всё же улыбнулась уголком губ. — Не переживай, он быстро оправится. У него талант. И очень… настойчивый характер. Мы свернули на узкую улочку, и свет фонарей упал на его лицо, делая зелёные глаза особенно глубокими. Он выглядел немного смущённым, будто обдумывал, что сказать дальше. — Если честно… я следил за тобой, — сказал он, чуть отвернувшись. — Хотел понять, кто ты. И… опасна ли. Я посмотрела на него в пол-оборота, и невольно появилась мягкая, почти домашняя улыбка. — И как, опасна? — спросила я тихо. Он пожал плечами, но губы дрогнули в намёке на улыбку: — Пока что… не похоже. — Вот видишь, — ответила я, снова переводя взгляд на улицу, которая под этим весенним вечером казалась почти настоящей. — А я думала, моё обаяние испарилось где-то между всеми этими попытками выжить. Он коротко рассмеялся, и смех разорвал вязкую тишину вокруг нас, сделав её чуть теплее. И в этот момент, даже зная, что мир всё ещё пустой и опасный, я вдруг почувствовала… что можно чуть-чуть выдохнуть. Мы вышли на широкую улицу, и вскоре за очередным поворотом открылся небольшой парк. Он тянулся до самого горизонта, утопая в мягких, будто размытых бликах заката. Солнце клонилось к краю, окрашивая небо в тёплые персиковые и золотые тона, а редкие облака казались подсвеченными изнутри. Фонари ещё не горели в полную силу, их свет был лишь лёгким намёком, добавляя мягкости общей картине. Тишина и здесь была иной — не глухой, а почти звенящей, как бывает в те вечера, когда весна полностью вступает в свои права. Ветки деревьев тихо шуршали, и это казалось единственным звуком, кроме наших шагов. — Знаешь… — он заговорил чуть тише, чем раньше, — я ведь так и не представился. Стефан. — Виола, но можешь меня звать Ви, — ответила я, чувствуя, как губы тронула лёгкая улыбка. — Просто Ви? — Просто Ви, — подтвердила я. Мы прошли чуть дальше, и он ненавязчиво посмотрел на меня сбоку, с каким-то вниманием, которое невозможно не заметить. — Ты… особенная, — сказал он наконец, словно подбирал это слово дольше, чем нужно. — Не только из-за того, как ты держалась в баре. Что-то… другое. — Возможно, — ответила я легко, но с тайной за пазухой. — Я ведьма. Он кивнул, и в этом не было ни страха, ни удивления. — Это многое объясняет. И… уместно, что я скажу в ответ. — На секунду его глаза стали чуть темнее, и в голосе появилась лёгкая осторожность: — Я вампир. Я хихикнула тихо, почти по-детски, но с ноткой иронии. — Ну, тогда мы квиты. Стефан улыбнулся в ответ — искренне, тепло, как будто признание стало для него облегчением. Мы свернули на боковую тропинку, где деревья образовывали зелёный коридор, сквозь который пробивался закатный свет. В его лучах даже давно забытые краски мира возвращались — мягкие, будто бы полные жизни. И хоть где-то внутри всё ещё пряталась лёгкая грусть, будто тонкая нить, не позволяющая сделать полный шаг вперёд, новое знакомство окутывало сердце мягким теплом. Рядом с ним не хотелось бежать или ждать опасности. Хотелось просто идти, слушать шаги по гравию и верить, что хоть в этой капле вечера всё действительно спокойно. Тёплый, будто нарочно затянувшийся вечер сопровождал нас до самого парка. Лампы фонарей мягко подсвечивали дорожки, а солнечные блики, застрявшие на горизонте, окрашивали всё вокруг в медово-золотые тона. Даже застывший в 1994-м Мистик Фоллс казался ожившим — не настоящим, но почти уютным. Мы шли рядом, и Стефан, глядя на меня чуть в бок, заметил с лёгкой усмешкой: — Ведьма ты явно не совсем обычная. Я хмыкнула, подыгрывая тону. — Я самая обычная ведьма. Правда, без метлы. Так что максимум, что я могу — споткнуться и упасть кому-нибудь на ноги. — Метлы, говоришь? — он усмехнулся, бросив косой взгляд. — Надеюсь, ты не из тех, что летают над домами и пугают детей. — Ну… только по праздникам, — отшутилась я, и он коротко рассмеялся. Мы двигались медленно, не торопясь, и он то и дело осматривался вокруг. Его взгляд скользил по домам, витринам и пустым лавочкам парка, задерживаясь чуть дольше, чем у обычного прохожего. — Здесь слишком.. тихо, — наконец сказал он, и в голосе проскользнула осторожность. — Даже для маленького городка. Я… не привык к такому. — Есть такое, — кивнула я. — Когда я впервые сюда попала, эта пустота давила. Не только на слух. Он посмотрел на меня чуть внимательнее. — Что ты имеешь в виду? — Долго не хватало привычных мелочей, — сказала я, глядя на дорожку под ногами. — Пения птиц, жужжания насекомых, смеха детей, шума машин. Даже соседи, которые спорят по ночам, начали казаться… чем-то родным. Поначалу я специально издавала хоть какие-то звуки, чтобы не сойти с ума. Стефан хмыкнул, но в его взгляде мелькнуло понимание. — Звучит… знакомо. — А сейчас? — я чуть прищурилась. — Сейчас я знаю, что тишина — это ещё и предупреждение, — негромко сказал он, бросив взгляд в сторону ближайшей аллеи, будто прислушивался к чему-то, чего я не могла уловить. Мы ещё немного шли молча, пока я, сама не заметив, не призналась: — Знаешь… наверное, мне давно не было так спокойно. Всё время только и делала, что выживала в этом мире. Особенно после того, как встретила Кая Паркера. — Это тот, кого я… — он замялся, — убил? — Он самый, — скривилась я. — Псих, прирезавший свою семью. И ведьмак, к тому же сифон. Стефан нахмурился. — Но… я свернул ему шею. Почему ты думаешь, что он очнётся? Я усмехнулась без веселья. — Потому что в этом мире даже умереть нельзя. Я пробовала, в первые месяцы. Раз за разом. Но магия этого места просто возвращает тебя обратно. Каждый раз. В его глазах мелькнуло что-то тёмное, и на пару секунд он замолчал, будто обдумывая, что значит такая жизнь. Стефан бросил взгляд на безлюдную улицу, где ряды аккуратных домов казались слишком идеальными, как на картинке. Ни одного звука, кроме мягкого шороха наших шагов. Стефан чуть медленнее пошёл рядом, будто стараясь уловить, что я чувствовала тогда. — И как ты с этим справилась? Я усмехнулась. — Не знаю… наверное, просто перестала ждать, что что-то изменится. Он кивнул, словно понимал это лучше, чем я могла себе представить. Мы снова замолчали, но молчание не было неловким — оно ложилось мягким пледом между нами, пока мы шли дальше, в мир, где всё замерло на одном дне. Спустя какое-то время, он все-таки нарушил молчание, тихо произнося: — Значит, ты… всё это время сражалась за право просто быть. И даже когда казалось, что выхода нет… ты находила силы идти дальше. Я опустила взгляд на дорожку, ощущая лёгкую теплоту от его слов, смешанную с остаточным холодком грусти. — Да… — тихо согласилась я. — Не всегда получалось, но… приходилось. И всё же, сейчас, когда рядом хоть кто-то… — я бросила на него быстрый взгляд, почти улыбаясь, — кажется, можно чуть-чуть расслабиться. Он слегка кивнул, его голос стал мягче, почти дружеским: — Не могу сказать, что понимаю полностью… но слышать это от тебя… приятно. И как-то немного успокаивает. Мы шли дальше, а мягкий вечерний свет парка играл на лицах и деревьях. Лёгкий ветер шевелил листья, принося еле уловимый запах свежести и земли, а фонарные лампы отбрасывали тёплые блики на дорожку. Несмотря на пустоту вокруг, казалось, что мир впервые за долгое время наполнился дыханием и светом, и грусть, что давила на плечи, постепенно уходила. Я вдохнула глубже, позволяя себе отдаться этому ощущению безопасности. — Спасибо… — пробормотала я тихо, почти для себя. — Просто приятно… что можно доверять хоть немного. Он коротко улыбнулся, чуть склонив голову. — Ну, если уж доверие — дело двустороннее, то знаешь… я тоже рад, что встретил тебя здесь. И в этот момент вечер казался совсем особенным: теплым, золотым, тихим, и сердце снова готово было чуть-чуть раскрыться навстречу новому знакомству. (Infinite Stream — Melancholic Waltz) Мы вышли из парка, и город окутал нас мягкий вечерний полумрак. Фонари зажглись в ряд, их желтоватый свет отражался в витринах пустых магазинов и на гладкой мостовой. Солнце окончательно скрылось за горизонтом, уступив ночь, а над нами мерцали звёзды. Луна, большая и яркая, освещала улицы своим холодным, но мягким светом, словно специально заботясь о том, чтобы ночь не казалась слишком пугающей. Я шла рядом с ним, ощущая лёгкую усталость, но вместе с тем — редкое спокойствие. Вдруг улыбнулась, слегка наклонив голову в его сторону: — Нам не сумасшедшим нужно держаться вместе, как тебе идея? Он усмехнулся, и уголки его губ дрогнули в той лёгкой, почти задорной улыбке: — Мне нравится, — тихо ответил он, и в голосе проскользнуло ощущение доверия, которое я давно не встречала. Мы ещё немного прогуливались по пустым улицам, болтая о чем-то незначительном — о том, как город выглядит в это время, о редком тепле вечернего воздуха, о мелочах, которые обычно остались бы незамеченными. Время словно растянулось, и ночная тьма не пугала — она делала её мягкой, почти домашней. — Было приятно познакомиться, Стефан, — сказала я, когда мы подошли к развилке, где наши пути расходились. — Взаимно, Ви, — улыбнулся он, и его взгляд задержался на мне на мгновение, прежде чем он повернул в другую сторону. Я осталась одна, сжимая книгу, и медленно направилась к дому, где решила остановиться. Свет фонарей мягко падал на дорожку, а тишина ночного Мистик Фоллса ощущалась совсем иначе — не напряженная, а уютная, почти комфортная, как плед в холодную зиму, словно город одобрял моё возвращение домой. Сердце билось спокойно, а редкая улыбка не сходила с лица: наконец появилось ощущение, что в этом странном мире можно хотя бы немного доверять кому-то, пусть даже на расстоянии. Я закрыла дверь за собой и облегчённо вздохнула, позволяя тяжести дня немного сойти с плеч. Диван принял меня, и я закинула ноги на журнальный столик, отбрасывая книгу по тюремным мирам. Недалеко лежала книга — «Он абьюзер или просто конченный?». Заголовок вызывал едва заметную улыбку, такой тонкий намёк на Кая, который ещё недавно оставлял в груди холодный след. Свет настольной лампы мягко ложился на обложку, играя золотистыми бликами, а воздух в комнате пах тёплым деревом и слегка выцветшей обивкой дивана. Внутри было тихо, эта тишина обволакивала, словно уютное одеяло, согревая и позволяя не думать о прошлом, хотя мысли всё равно скользили по знакомым линиям. Я взяла книгу, положила её на колени и раскрыла на случайной странице. Пальцы чуть дрожали от лёгкого предвкушения и странного остроумного ощущения.

Можно долго спорить о мотивах людей, но есть вещи, которые выдаёт каждый токсичный тип, даже если он сам в это верит. Сначала он очаровывает — с этим никто не спорит.

Ум, харизма, «случайные» заботливые жесты. Вы думаете: «Ну ладно, может, я просто восприимчива». Нет, дорогуша, восприимчивость тут ни при чём. Тут работает старая добрая манипуляция: он создаёт иллюзию близости, чтобы потом использовать вашу доверчивость как оружие.

Абьюзер — это не обязательно маньяк или садист.

Иногда это просто человек с проблемной психикой и крайне эгоистичными привычками, который научился прятать свои недостатки под маской заботы.

Конченный — тот, кто просто не уважает других и ведёт себя как моральный мусор, независимо от ваших чувств.

Разница тонкая, но ключевая: абьюзер способен на спорадические моменты искренности (и этим вас держит), а конченный — на искренность способен только по отношению к себе.

Признаки, на которые стоит обратить внимание:

1.Он контролирует ваши решения, но прикрывается «заботой».

2.Он заставляет вас сомневаться в себе — а потом обижается, что «вы не доверяете ему».

3.Он умеет извиняться, но извинения не меняют его поведения.

4.Он вызывает эмоциональный хаос, а потом обвиняет вас в драме.

Если вы это видите — не ищите оправданий.

Ни «он устал», ни «он переживает стресс», ни «он так воспитан» не отменяет факта: ваши границы нарушаются.

Абьюзер — это не романтический герой, это практика психологического насилия.

А конченный — ну, тут и без психологии понятно.

— Так это же про тебя, Кай, — хихикнула я, глядя на слова и на пустую комнату, будто кто-то невидимый услышал мой тихий вызов. Я перевела взгляд на окно. Улица под фонарями осталась пустой, а в моих глазах ещё мерцали воспоминания о прогулке с Стефаном. В голове крутились его слова, его наблюдательность, его тихая усмешка, когда я хохотала про метлу и обычную ведьму. Он не был Каем. Не было в нём ни угрозы, ни тех холодных манёвров, которые выматывали меня до предела. Это спокойствие — редкое и почти чуждое — казалось почти шокирующим. И всё же я удивлялась самой себе: впервые за долгое время решилась довериться почти первому встречному. Да, может, это глупо, но… он не был тем, кто хотел меня контролировать или сломать. Может, этому доверять стоило? Я перевела взгляд обратно на книгу, пытаясь сосредоточиться на тексте, но мысли снова возвращались к нему. Странное, почти подлинное чувство покоя и мягкости этого мира 1994 года казались реальными впервые за долгое время. И хотя усталость всё ещё жила где-то в уголках сердца, она уже не была удушающей. Я вздохнула, улыбнувшись самой себе, и поняла, что уже давно застряла на одной и той же строчке. Странная мысль пробежала по голове: может, иногда достаточно просто позволить себе немного доверия, чтобы мир вокруг снова заиграл цветами. (Hozier — Arsonist's Lullabye)

***

Кай: В “Мистик Гриле” стояла ночь — вязкая, душная, будто сама тишина хотела задушить. Неон за окном пробивался сквозь жалюзи и разрезал темноту неровными полосами, как будто кто-то специально подчеркнул пустоту вокруг. Я пришёл в себя медленно. Будто меня тащили из какой-то глубокой ямы за волосы. Сначала — звон в ушах, потом тупая тяжесть в голове, и, наконец, эта резкая, животная боль, которая разлилась по шее и ударила в виски. Я зашипел, зубы сжал так сильно, что челюсть свело. Пальцы сами потянулись к затылку — кожа саднила, как напоминание о том, что меня вырубили. Что мне, мать его, сломали шею. — Чёрт… — голос хриплый, будто его тоже сломали вместе со мной. Сначала сел, держась за ножку стола, потом кое-как поднялся. Тело отзывалось ломотой на любое движение, но чем сильнее ныло, тем быстрее в груди разгоралось раздражение. А стоило вспомнить её — её лицо, её глаза, её голос, этот гадкий сарказм — раздражение в одно мгновение превратилось в чистую ярость. Ви. Я сжал кулак так, что костяшки хрустнули. Она вытерпела. Стояла с этой проклятой усмешкой, пока я пытался выбить из неё правду, пока держал нож около горла. Ни слова. Ни одной трещины. Только дерзость в глазах. Я усилил боль заклинанием, я хотел, чтобы она умоляла — но нет. Она просто держалась. Раздражая еще больше своим спокойствием. Хитрая маленькая стерва. Не сломалась. Не покорилась. Даже под заклятием. Я шатнулся, но удержался на ногах и тут же влепил ладонью по ближайшему столику. Дерево треснуло, тарелки и стаканы посыпались на пол с грохотом. — Думаешь, выиграла? — процедил я, будто она стояла прямо напротив. — Ты просто отсрочила неизбежное. Я начал шагать по залу. Ночь за окнами казалась липкой, как и воздух в этом баре. Каждое движение отзывалось болью, но боль переставала быть слабостью — она подогревала меня. Злость выпрямляла спину, вытравливала остатки усталости. Я снова видел её лицо. Смотрела на меня дерзко, смело, с этой мерзкой усмешкой. Это было не просто сопротивление. Это было оскорбление. Личное. — Ты думаешь, ты умная, Ви, — сказал я почти шёпотом. Но от этого слова зазвучали куда опаснее. — Хитрая, изворотливая. Почти как я. Но «почти» — ключевое слово. Я остановился у стойки, пальцами провёл по поверхности, будто рисуя план, а в голове шумит — не только от боли. Ярость, липкая, тягучая, распирает изнутри, и всё же где-то рядом с ней, как заноза под кожей, свербит что-то другое. Она. Ви. Чёрт возьми, почему её лицо врезалось так, будто оно выжжено прямо в мозг? Эти глаза. Эта усмешка. Её дерзость. Она смотрела на меня, как будто не боялась. Как будто знала, что я её не добью. Это… неправильно. Это не должно было быть так. Все всегда боятся. Все всегда в конце дрожат, сдаются, умоляют. Но она — нет. И от этого я хочу её сильнее. Злость кипит, но за ней — желание. Не просто убить, не просто сломать, а… прижать. Схватить. Сделать так, чтобы она перестала играть в свои игры. Чтобы знала: она моя. Я сжал ладонь так, что ногти впились в кожу. — Чёртова девчонка, — выдохнул я, и в пустом баре слова отдались эхом. Я ведь чувствую — в ней что-то есть. Не обычная она. Не может быть. Я проверял — никакой магии. Пусто. Но так не бывает. Никто не может играть со мной так, если он — всего лишь человек. Никто. Она что-то скрывает. Прячет свою силу, свою настоящую сущность, как мышка, которая умеет прятаться в щели. Может, ведьма? Может, та, что замаскировалась так хорошо, что даже я не сразу понял? А может… что-то другое. И это бесит меня ещё больше. Я ударил кулаком по стойке, так что под пальцами хрустнуло дерево. Мне нравится её хитрость. Мне нравится её ум. Она — почти как я. Почти. Но это “почти” я сотру. Я сделаю так, что не останется ни расстояния, ни сомнений. Она моя. И чем дольше я думаю об этом, тем яснее понимаю: неважно, кто свернул мне шею. Неважно, есть ли здесь кто-то ещё. Пусть хоть сам дьявол пришёл в этот карманный ад. Я найду её. Я вытащу из неё правду. И тогда посмотрим, Ви, кто из нас будет играть, а кто — молить. Я выдохнул, наклонился к барной стойке, чувствуя, как злость дрожит под кожей. Нет, я не буду сидеть здесь и ждать, пока она сама вернётся. Она хитрая, как лиса, и будет прятаться. Но любая лиса оставляет след. Машина. Она же сама проболталась, месяц назад, в Атланте. Чёрная «Шевроле Импала» шестьдесят седьмого. Её глаза тогда вспыхнули, когда она что-то сказала про сериал. И вот в этом — вся она. Думает, что я не запоминаю такие мелочи? Угу, конечно. Машина выдаст её быстрее, чем что угодно. Маленький Мистик Фоллс. Одна такая игрушка — и я найду, где она остановилась. Дом. Двор. Стоянка. Она может прятать эмоции, слова, даже себя… но не железяку на четырёх колёсах. И я, чёрт возьми, уже знаю, чем займусь, как только выйду из этого вонючего бара. Я вышел на улицу, втянул холодный ночной воздух. Город спал, но мне плевать — у меня был след. Импала. Чёрная, блестящая, слишком броская, чтобы затеряться среди семейных минивэнов и ржавых пикапов. Я шагал по улицам Мистик Фоллс, скользя взглядом по каждому двору. Иногда заглядывал на парковки у домов, на редкие машины у баров и аптек. Улыбался. В этом было что-то до смешного простое — как охота с заранее известной приманкой. Ты ведь не думала, что я забуду? Она всегда считает себя хитрее. Умнее. Быстрее. Но детали её подводят. Всегда. Минут тридцать я обходил кварталы, пока взгляд не зацепился. Там, у маленького белого дома с облупленной верандой, стояла она. Красавица. Чёрная «Импала». Даже ночью блестела, как новая монета. Я остановился на секунду, позволив себе улыбку. Вот и всё. Лиса может сколько угодно менять норы, но хвост всё равно выдаёт. Дверь поддалась сразу, без сопротивления. Щёлчка замка не было, даже скрипа. Она оставила её открытой. Специально. Почти слышал её голос: «Да мне плевать, Кай. Можешь войти. Я тебя не боюсь». Улыбка скользнула по губам. Вызов принят. Внутри было до омерзения тихо. Даже холодильник не гудел. Ни единого звука — кроме ветра, что завывал за стенами, будто весь мир за окном решил сыграть в хор для моей охоты. Тишина резала уши. Она была слишком тягучей, слишком искусственной. От этого шаги мои звучали громче. Но я не старался идти тише. Наоборот. Пусть дом помнит, что я здесь. Первый этаж — пустой. Столы, кресла, чёртов диван с какой-то глупой книжкой. Всё в порядке, но мёртвое, как музейная экспозиция. Неинтересно. А вот наверху… наверху что-то было. Знаешь то чувство, когда тебя тянет? Не магией, не разумом, а чем-то глубже, почти животным? Именно оно. Я поднялся по лестнице, рука скользнула по перилам. Лёгкая усмешка сама собой заиграла на губах. С каждой ступенью я чувствовал, как в груди разгорается нетерпение. Даже неважно, испугается ли она — я этого ждал. Хотел. Её сон — это почти насмешка надо мной. Я вошёл. Дверь скрипнула мягко, будто специально решила подыграть. И вот она. Свернувшись клубком, будто маленький зверёк, спит на краю кровати. Слишком спокойно. Слишком сладко. Для той, кто делит мир с чудовищем, её дыхание звучало чересчур ровно. Она будто решила, что ночь не имеет клыков. Я подошёл ближе. Лунный свет скользнул сквозь щель в шторах и лёг на её лицо. Бледная кожа, мягкие линии — и всё это под этим холодным серебряным светом выглядело... неправильно. Слишком красиво. Слишком притягательно. И я поймал себя на том, что смотрю дольше, чем должен. На секунду захотелось коснуться. Просто проверить, тёплая ли она во сне. Но я отдёрнул себя мысленно. Хватит. Не для этого я здесь. Её мордашка станет ещё прекраснее через миг, когда глаза распахнутся, а спокойствие сменится тем, ради чего я живу. Страх. Ведь я тот, кем меня всегда называли родители, — монстр. Всё, что во мне видели, — ненависть и страх. Я замер у её постели, улыбаясь в полутьме, как мальчишка, что собирается сорвать занавес спектакля. Стоял над ней, и эта стерильная, неправильная тишина дома буквально распирала барабанные перепонки. Тишина, которую она, видимо, считала своим укрытием. Как будто отсутствие замка на двери было её демонстративным «пошел нахер, Кай». Маленькая игра в дерзость. Я мог бы просто стоять и смотреть дальше, пока луна ласкает её лицо, пока она ворочается в сладком сне. Но я ведь не для этого сюда пришёл. Мне хотелось — нет, нужно было — разрушить эту иллюзию безопасности, выбить её из сна, в котором она, кажется, чувствует себя слишком свободной. Я нарочно громко щёлкнул выключателем настольной лампы. Мелочь, но в этой тишине звук разорвал пространство, как хлыст. Она дёрнулась, ресницы затрепетали, дыхание сбилось. И вот этот момент — когда сознание догоняет тело, когда спокойствие в её лице сменяется первым осознанием, — я хотел его вкусить, как вино. Но, чёрт возьми, вместо паники я получил сюрприз. Сонная, еле сфокусировав взгляд, она резким, отработанным движением вытащила из-под подушки пистолет. И направила прямо на меня. Слишком уверенно для того, кто только что спал. Слишком спокойно для человека, у которого в спальне стоит монстр. — Приперся таки, — пробурчала она, голос хриплый от сна, но без настоящего страха. Одной рукой потёрла глаза, лениво, будто я — не угроза, а просто нежеланный будильник. И смотрела прямо на меня. Я невольно усмехнулся. Конечно, она меня не ждала. Но, похоже, и не удивилась. Замер на мгновение, изучая её лицо. Сонное, но настороженное. Руки чуть дрожат — и всё равно пистолет направлен точно на меня. Она слишком готова. Слишком хладнокровна для человека, который только что проснулся. И это… возбуждало, раздражало, интриговало одновременно. Тяга, которую я испытывал к ней, была одновременно гневом и желанием, которое я не мог объяснить себе. Я сделал шаг вперёд, спокойно, чтобы она видела, что я не боюсь. Каждое её движение фиксировалось моим взглядом: лёгкий наклон головы, сжатые губы, глаза, которые словно говорили «я готова ко всему». Слишком уверенно для девчонки, которая, казалось бы, могла бы испугаться. — Ну что ж, — медленно начал я, чуть улыбаюсь, но с оттенком раздражения, — спать и держать оружие одновременно — это талант, который заслуживает уважения. Она лениво прикрыла глаза, словно проверяя меня, оценивала мою реакцию, и протянула голосом, едва выше шёпота: — Ты всё ещё такой же самоуверенный, как и раньше, Кай. Я усмехнулся, сделав ещё шаг ближе, ощущая, как каждое её движение провоцирует меня: — А ты всё ещё умеешь меня удивлять… даже во сне. Именно в этот момент я понял: её готовность ко всему — не только вызов. Это приглашение. И, чёрт возьми, я собирался принять его. Я сделал ещё шаг, и скрип пола словно открыл ей глаза на то, что я близко. Она не дрогнула. Пистолет всё так же спокойно лежал в её руках, а взгляд оставался таким же ровным, будто проверял, на сколько я выдержу этот танец. — Ну что, — продолжил я, голос низкий, с едкой тягой, — это твой способ сказать «привет», или просто проверяешь, насколько я терпелив? Она слегка улыбнулась, едва заметно, словно мне казалось, что это было вызовом и игрой одновременно: — Зависит от того, Кай, — протянула она, голос всё ещё сонный, но уверенный, — как долго ты собираешься стоять и смотреть на меня, как на картину? Я усмехнулся, ощущая, как злость и желание сливаются в одно. Она провоцировала меня, и я наслаждался каждой секундой. Медленно, почти беззвучно, я наклонился ближе, не теряя зрительного контакта: — Думаешь, я просто так буду стоять? — сказал я, и тон мой стал мягче, но в нём всё равно ощущалась угроза. — Я собираюсь заставить тебя… почувствовать, кто здесь хозяин. Я резко сорвался, чувствуя, как каждый мускул готов к действию. Резкий рывок — и я целился в её руки, чтобы выбить пистолет. Но она была слишком быстра. В одно мгновение её тело обрушилось на меня, потянула меня к кровати, а я не успевал реагировать. Удар. Магазином пистолета по виску. Взрыв боли пронзил голову, глаза закатились назад. Я пытался что-то схватить, что-то удержать… но мир начал размываться, края становились мягкими, будто сам воздух растворялся. Её смех, тихий и самодовольный, был последним, что я успел заметить, прежде чем сознание покинуло меня. И в этом мгновении, в этой тишине перед полным провалом, я видел только её лицо — дерзкое, непокорное, улыбающееся победой. (Sam Tinnesz Yacht Money — Play with Fire (feat. Yacht Money)) Я очнулся с ощущением, которое сразу заставило кровь закипеть — снова связанный. Руки были плотно скрещены за спиной, а вместе с ними ноги связаны в двух местах — голени и колени. Интересно. Значит, она учится на ошибках. В прошлый раз связанные голени не удержали меня, но теперь… теперь всё словно продумано заранее. Я медленно поднял голову, пытаясь оценить обстановку, и тут же ощутил кляп во рту. Злость, как огонь, разлилась по телу, подпитываясь её присутствием. Она сидела на мне, ухмыляясь, как если бы всё происходящее было лишь игрой, и я — её игрушкой. — Попался, — слышу в ушах её шепот, она наклоняется ближе, дыхание касается кожи, а я ощущаю это до костей. — Ну? Какого это — снова быть обведённым вокруг пальцев какой-то девчонкой? Я хочу рыкнуть, взорваться, выплеснуть всю ярость, которую она так дерзко провоцирует, но кляп превращает мои слова в бессвязную речь. Мысленно я шиплю на неё: Ты что, издеваешься? Я выйду отсюда. И кто-то будет жалеть о том, что сделал. Тебе ещё повезло… Она не даёт ни минуты покоя. Тёплый шёпот у моего уха, её смех, лёгкие прикосновения — и по всему телу пробежали мурашки. Дерзкая. Слишком близко. Дразнит зверя, который во мне ещё только зреет. Я знаю свои шансы. Знаю каждый узел, каждый способ освободиться. Рука дернулась под нужным углом, и… ничего. Снова и снова — безрезультатно. Только ощущение её смеха, её удовольствия от того, что ей удалось. — Я выучила новые техники, — радостно промурлыкала она, словно исполняя мой внутренний ад. — Рада видеть их в действии. Мысленно проклиная её и рыча, я начал планировать каждый шаг, каждое движение. Она думает, что победила, а я уже считаю секунды до момента, когда эта «победа» обернётся против неё. Каждое её движение, каждый звук — топливо для ярости. Я лежал под ней, мышцы напряжены, чувствуя, как каждая связка, каждая петля против меня. Она двигается легко, будто танцует, обвивая меня своей дерзкой хваткой. Руки дёргаются, пробую вырваться, но узлы держат идеально. Колени и голени заперты, как будто она предвидела каждый мой рывок. — Ну что, дорогой? — её голос, тихий и игривый, скользнул по моей коже, — думал, что на этот раз тебе удастся меня перехитрить? Я мысленно рычу, глаза сверкают яростью: Ты ещё не знаешь, что такое настоящая ярость, ублюдка. Но внутренний огонь, что разгорается в груди, шепчет не только об этом… о другом, странном, почти животном желании, которое я пока не могу полностью осознать. Она сдвигается, давя коленями на мою грудную клетку, легким нажатием бедра, и улыбается, как будто читает мои мысли. — Ох, эти твои глаза… — смеётся она, почти по-кошачьи, — так и пылают, словно внутри тебя что-то бунтует. Интересно, что это за зверь, а? Хочешь вырваться, а? Давай, дергайся… я же вижу каждое твоё движение. Я снова дёрнулся, пытаясь найти слабое место в её захвате, ощущая, как огонь злости разгорается. Ты… Я выберусь и тогда… тогда увидишь, кто тут настоящий охотник. — Ох, смотри-ка, какой страстный зверь подо мной… — она наклонилась, чуть касаясь губами моей шеи, — А знаешь что? Я могу с этим играть бесконечно. Посмотри, как ты дрожишь — и не от холода. Я почувствовал, как мышцы напряглись до предела, глаза сужены, а сознание всё остро реагирует на каждое её движение. Я пытался сосредоточиться, искать возможность вырваться, найти хотя бы мгновение, чтобы освободить руки. Мозг кричал: Фокусируйся на узлах, на силе рук, на всем, что тебе знакомо… — Что, не можешь? — она сдавила моё плечо, чуть нависая надо мной, — Тебе не хватает силы, или это просто игра для меня? Ты даже не представляешь, что со мной творится… Я тебя выверну наизнанку. Но сначала… сначала нужно выбраться. Она улыбается, видя мой внутренний конфликт, и её смех — острый, игривый, но властный — разносится по комнате. Она трогает мои волосы, слегка дергает, и я ощущаю каждое прикосновение как вызов. Каждый её жест, каждое слово — это провокация. И где-то в глубине души, смешиваясь с яростью, ощущается ещё что-то… тёмное, непонятное, почти животное желание, которое не даёт мне покоя. Я снова дёргаюсь, рычу, пытаясь найти хоть малейшую слабину. Мысленно кричу на неё, как зверь: Ты не знаешь, с кем связалась, чертовка… Я выберусь и тогда… Я чувствовал, как каждая мышца, каждая жилка тела готова вырваться из её захвата. Почти удалось — руки скользнули по краю её бедер, готовясь оттолкнуться, но тут же она придавила меня сильнее, практически ложась на меня. Гаденько хихикнула, и я ощутил, как весь мир сужается до этого одного момента, этого единственного запаха, этого движения. — Ты приперся посреди ночи к девушке, — прошептала она, проводя пальчиком по моим скулам, — как лис в курятник. Но не учёл одного — в курятнике кур нет, их съел волк. Она клацнула зубами прямо у моего лица, ухмыляясь, и я почувствовал резкий всплеск раздражения и возбуждения одновременно. Я хрипло засмеялся, ощущая, как кровь бурлит в венах. И тут… её губы. Так близко. Так дразняще. Она словно специально облизнула нижнюю губу, слегка прикусив её, и мир вокруг меня вдруг замер. Я уловил мимолётное желание — вцепиться в эти губы жадным поцелуем, почти не думая. Мысль о её близости не просто шумела в голове, она кричала. И сколько бы я ни пытался бороться, желание становилось всё громче и громче. Быть связанным — если цена близости — я был готов заплатить. Не для того, чтобы показать ей, что нельзя так играть со мной, а чтобы овладеть ей. Это желание жгло внутри, как огонь, что разгорается в груди. Её запах — жасмин с ноткой чего-то сладкого — дурманил, заслоняя разум, заставляя глаза мутнеть. Она уже собиралась что-то сказать, но я с рыком приблизил голову к ней, так что наши носы соприкоснулись. Её дыхание сбилось, словно мы одновременно ощутили это общее желание. Весь мир сжался до одного момента, до её взгляда, до её тепла, до её смеха, что вибрировал где-то рядом с моим сердцем. Я почувствовал, как внутри меня сливаются ярость, желание и необузданная страсть. И несмотря на всё — несмотря на то, что я связан, несмотря на её издевки — я не хотел отпускать этот миг, не хотел отпускать её. Я чувствовал, как моё тело подчиняется её весу, но внутри всё кричало: «Вырваться!», «Не дать ей властвовать!» Руки дёргались в узлах, ноги тянулись, каждая мышца пыталась найти слабое место — и почти удалось. Почти. — Ты напряжён, — захихикала она, словно угадав каждую мысль. — Как будто зверь внутри тебя хочет вырваться. Но знаешь, кто тут настоящий хищник? Я выдохнул сквозь сжатые зубы, ярость скрипела в челюсти, но она будто питалась этой реакцией, её глаза блестели, губы играли улыбкой, которая вызывала одновременно и ненависть, и дикое желание. Дёрнулся ещё сильнее, почти освобождаясь, но она отреагировала мгновенно: её колени прижались ко мне, руки придавили мои плечи, и снова почти ложась на меня сверху, прижимая к кровати так, что воздух будто сжимался. Усмехнулась прямо у уха, прошептав: — Ты думаешь, сможешь меня обмануть, да? Слабо. Я учусь на своих ошибках, ты это ещё почувствуешь. Я зарычал, чувствуя, как злость внутри растёт, переплетается с чем-то ещё — диким, почти животным. Это было не просто раздражение, а голод. Жажда взять её под контроль, прижать так, чтобы она забыла, как дышать… и при этом самому утонуть в ней. Каждое её дерзкое движение, каждый взгляд, каждое слово — всё только сильнее разжигало этот пожар. Она провела пальцем по моей щеке, скользя вниз к губам, ухмыляясь, будто специально дразня. Я с трудом сдерживал себя, ощущая, как дыхание сбилось, как пульс зашкалил. Мозг отказывался работать, зато огонь внутри кричал громче любого рассудка: я не отступлю. А вместе с этим рвалось другое желание — хочу быть ближе, хочу почувствовать её ещё сильнее. — Ты почти свободен, — прошептала она, — но что толку? Я знаю все твои трюки. Свободен… ха, конечно. Думаешь, все мои трюки знаешь? И снова играешь с огнём, как будто это твоё любимое развлечение. Ярость, желание, провокация — всё сталкивалось во мне так яростно, что тело рвалось на части. Физически я был связан, но мысленно — дикий, неукротимый, готовый рвать любые цепи. И в этом хаосе, в этом столкновении эмоций, я впервые почувствовал, что хочу не просто вырваться… я хочу овладеть ею. Её глаза не отрывались от меня, словно она сама сражалась с чем-то внутри себя. Дыхание становилось всё чаще, сбивчивее, а пальцы, проведя по моему лицу, гладили и упирались в кляп. — Ладно… может, пора всё-таки снять эту штучку… — прошептала она, и я ощутил, как сердце ёкнуло. Медленно развязав кляп, она стянула его, будто оправдываясь перед самой собой, — но не думай, что твоя взяла. Просто так интереснее… Послушаю твою белеберду перед тем как вышвырнуть тебя из дома. Я сделал глубокий, шумный вдох сквозь зубы. Её дыхание горячее на моих губах, и я чувствовал, как огонь внутри меня все больше разгорается. Она играла с этим огнём — и, черт возьми, мне это нравилось. В ней было всё, что я знал, всё, что делало её моей. Жгучее желание ощутить мягкость её губ заставило меня податься вперёд. Она едва успела отстраниться. — Ну нет, — сказала она с лёгким недовольством, — я не попадусь на это. Я сдавленно выдохнул, чувствуя, как напряжение внутри растёт и давит изнутри. Её палец лениво скользил по моему торсу, временами прячась под футболку, оставляя горячие следы на коже. Я ловил её взгляд — он был прикован к собственным движениям, будто она тонула в своих мыслях, не осознавая, как близко подбирается к моей грани. А во мне тем временем желание вспыхивало сильнее, терпение таяло с каждым прикосновением. — М-м-м… ты же понимаешь, что рано или поздно я вырвусь? — хрипло прошептал я, в голосе звенела угроза, перемешанная с жадным обещанием. — А что? — ехидно спросила она, ухмыляясь. — Не нравится быть в роли пойманного? Её движения, её наглая ухмылка — и я выдохнул громче, чем хотел, чувствуя, как пульс бешено бьётся в висках и разносится по всему телу. Но на этом она не остановилась. Что-то внутри неё вспыхнуло — гнев? Или… её собственные странные мысли? Она снова наклонилась ко мне, нависла, шепча дрожащим голосом прямо в губы. Я невольно облизнул их, чувствуя, как внутри всё рвётся. Мышка играет в кошку, забыв обо всём. — Ты меня жутко бесишь, — прошептала она, и я ощущал каждый её вздох на себе. — Сомневаюсь, — ехидно ответил я, чувствуя, как кровь кипит. Её дыхание на моих губах сводило меня с ума, и одновременно я чувствовал вкус победы: она сопротивляется, но с каждым мигом сдаётся, ещё не осознавая этого. Молчание повисло тяжёлым, тягучим облаком. Я видел, как она сражается с чем-то внутри, и мне это нравилось. Внутри меня росло желание — и я больше не мог сопротивляться. Я уже не могу думать о логике, о том, кто сильнее, кто поймал кого. Всё, что чувствую, — это её дыхание, тепло, и тот внутренний огонь, что шепчет не просто придушить её, но сделать ее своей. Она смотрит на меня, ухмыляется и медленно, будто испытывая, насколько далеко может зайти, скользит ладонью по моему плечу. — Кажется, у тебя совсем мало терпения, — смеётся она, и я слышу в её голосе одновременно издёвку и… вызов. Я рычу в ответ, скаля зубы, глаза сверкают. Каждая её реплика — как удар по нервам, и я хочу сорваться, вырваться, почувствовать её ещё ближе. Она отодвигается, проводит пальцами по моему животу, заходя чуть выше, и я чувствую, как внутри всё дрожит от напряжения. — Что? — хрипло спрашиваю я, — думаешь, тебе это поможет? — А может, просто хочу посмотреть, как ты себя ведёшь, когда теряешь контроль, — отвечает она, и ухмылка только шире, глаза искрятся дразняще. Я напрягаюсь, пытаясь оттолкнуть её, но она словно прилипла, удерживая меня на месте. Каждое её движение точное, уверенное — и я понимаю, что не контролирую ситуацию. Но внутренняя искра в груди не даёт мне просто сдаться. Она вдруг наклоняется ближе, касаясь губами моей щеки, шепча прямо в ухо: — Ты такой зверь… но послушай… я всё равно тебя удержу. Я рычу, почти не сдерживая себя, ощущая, как желание и злость сливаются в одно — в желание обладать и быть обладаемым одновременно. — Слушай меня, — говорю сквозь сжатые зубы, — не думай, что это предел твоих проблем… Она смеётся, лёгкое, дразнящее, и вновь скользит пальцами по мне, словно проверяет границы. Я чувствую, как внутри что-то ломается и одновременно разгорается — эмоции, желание, ярость. Каждый её вздох, каждый взгляд, каждый шёпот — провокация и вызов. А я? Я больше не могу скрывать свой внутренний огонь, но и боюсь, куда он заведёт. Её смех режет тишину, смешивая издёвку с мягкой близостью, и я почти теряю голову. Я чувствую, как её дыхание обжигает кожу, пронзает до костей, и внутри меня разгорается всё сильнее. Сердце бешено стучит, кровь пульсирует в висках. — Ты думаешь, сможешь меня напугать? — прошептала она почти на выдохе, и каждое слово жгло кожу, как раскалённое лезвие. В этом слышался вызов, но под ним пряталась игра — слишком опасная, слишком сладкая. Я поймал её взгляд, тёмный, провокационный, и ощутил, как внутри вспыхивает ещё один пожар. Нить терпения лопнула. Мгновение — и я подловил её, вцепившись в губы с поцелуем. Жадным, почти отчаянным, будто всё это время я только ждал этого момента. На удивление для меня, она не отстранилась. Напротив — будто сама держала себя в оковах, и теперь, освобождённая, бросилась навстречу. (Birdy — Take My Heart) Её тихий стон скользнул прямо в мои лёгкие, лишая воздуха. Она отвечала с той же голодной жадностью, что вырвала меня из реальности. Я приподнялся на локтях, ведомый желанием быть как можно ближе к ней. Вместе с этим, теряя голову, полностью поглощаясь этим моментом. Желание рвало меня изнутри — я хочу её полностью, до последней дрожи. Её руки сплетаются в моих волосах, слегка притягивая к себе. Этот жест, такая близость, ломает все последние остатки моего контроля. Мне хватает этого, чтобы высвободить руки. Я сажусь, притягивая её к себе ещё ближе, скользя ладонями по её телу, чувствуя каждую линию, каждый изгиб. Время будто остановилось. В этом сладком, накалённом мгновении я ощущаю всё — её тепло, её дыхание, её дерзость. Её глаза блестят, губы прижаты к моим, а я больше не могу думать ни о чём кроме неё. — Кай… — её голос был тихим, но таким насыщенным, будто зарядом током ударило прямо в меня. Как искра, от которой хочется загореться сразу. Я не дал ей сказать ни слова — сомкнул её губы своим жадным поцелуем, врываясь в неё жадностью, которую так долго держал внутри. Всё вокруг исчезло. Ни комнаты, ни мебели, ни воздуха — только мы и этот пожар, который сжигает меня изнутри. Она на секунду отвечает, и я чувствую, как её дыхание становится горячим, как пальцы сжимают мою рубашку. Но вдруг — мягкое, почти нежное движение ладони, и она отталкивает меня. Разрывает поцелуй, тяжело дыша, будто сама с собой воюет. Отстраняется, чуть отодвигается и смотрит прямо в глаза. В её взгляде — какая-то нелепая надежда, почти детская. Мои руки скользят по её телу — спина, талия, бедра. Чёрт, как же она дразнит одним только видом, одним дыханием. Я сжимаю её бёдра чуть сильнее и подтягиваю ближе к себе. Челюсть сводит от желания. Прикусываю губу, тянусь снова к её губам, но она мягко кладёт ладонь на мою грудь, будто ставя барьер. — Скажи… — её голос дрожит, но она всё равно выдавливает это, — я для тебя хоть что-то значу… или я просто очередная игрушка? Серьёзно? Я даже усмехнулся. Так глупо и наивно это прозвучало, что улыбка сама вырвалась. Она вздрогнула от моей реакции, но всё равно ждала ответа, вцепившись в меня глазами, словно в спасательный круг. Я беру её за подбородок, чуть приподнимаю лицо, заставляя не отводить взгляд. Прищуриваюсь, уголки губ тянутся в ухмылке. — Любовь? — в моём голосе сквозит насмешка. — Это мусор. Иллюзия, придумка для слабых. Чувства делают людей жалкими. А я… я не про слабость. — Мой взгляд скользит по её губам, а внутри пульсирует огонь, требующий продолжения. — Так что… я ответил. Теперь можем вернуться к более приятной части, а? Её лицо на миг исказилось. Мелькнула гримаса — будто слова ударили сильнее любого заклинания. Она вздрогнула, но тут же вырвалась из моих рук, резко отстранившись. — Пошёл прочь, — холодно бросила она, опуская голову. Голос стал твёрдым, в нём не осталось ни капли дрожи. Палец её указал на дверь, как нож. — Убирайся. Иначе вырублю и закопаю во дворе. Голову оставлю — чтоб кроты любовались. Я хмыкнул. Её упрямство меня всегда забавляло. Пододвинулся к ней — и в тот же миг она сорвалась. Выхватила пистолет. Металл блеснул в свете лампы, и ствол упёрся прямо мне в грудь. — Я не шучу, — прошипела она. Глаза горели яростью так ярко, что если бы взгляд мог стрелять — я бы уже лежал на полу с дырой в сердце. Я поднял руки, смеясь тихо, почти лениво. — Хорошо-хорошо. Не кипятись, лисичка. Дай только ноги развязать. Пара секунд — и я уже освободился, верёвки шлёпнулись на пол. Я бросил их ей, словно вызов, и направился к двери. На пороге обернулся, не удержавшись. — Дура, — сказал я негромко, почти ласково. И хлопнул дверью, оставляя её в тишине. Хлопнув еще раз дверью, я вышел на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, цепляясь за кожу и пронизывая до костей — приятно, бодряще. Луна едва освещала старые дома, и я мельком оглядывался, пытаясь заметить, где можно было бы укрыться на ночь. Сумасшедшая… Сначала дразнит, потом отвечает на поцелуи с той же жадностью, а потом, будто специально, начинает задавать тупые вопросы, ищет подтверждения, что значит для меня. Я пнул камень, лежавший на дороге — тот со стуком отлетел прочь, ударяясь о глухую тьму. Игрушка ли она для меня? А кто еще? Тяга… она, наверняка, от скуки. Не будь я здесь, в этом чертовом тюремном мире, переключился бы на кого-то получше. Полезнее. Так много дел, так много планов… Отмстить семье, укрепить власть, стать главой клана… Рыжих в этих планах нет. Нет, я сказал! Но мысли, черт возьми, все равно возвращались к ней, к этой дерзкой, злой, но невероятно притягательной даме. И с каждым возвращением к ней в горле поднималась ярость, едва сдерживаемая, жгучая и обжигающая, словно огонь, готовый вырваться наружу. Я ощущал его с каждой клеткой, и одновременно — странное, почти неясное желание, которое мешало холодной логике, будто бы шепча: «Не просто победить. Не просто быть сильным. Что-то другое…». Я шёл по улицам, чувствуя холодный ветер и запах мокрой листвы, и пытался вычленить из этого хаоса хотя бы долю рациональности. Но мысли о ней продолжали преследовать, как тень, как угроза и как искушение одновременно. И чем дальше я шёл, тем сильнее понимал: она уже не просто раздражение, не просто отвлекающая игрушка. Она что-то большее. И это «большее» вызывало во мне огонь, который я никак не мог потушить.