1994

— Ну почему люди ненавидят проводить Рождество в одиночестве?

— Потому что это значит, что их никто не любит.

— Кости (Bones) , 5×10

(Enjoy Christmas — Carol of the Bells) Окунемся в прошлое... Она сидела на старой, чуть подмёрзшей скамейке в пустом парке, опустив взгляд на свои ладони. Пальцы дрожали — от пробежки, от холодного ветра или от мыслей, которые в последнее время вгрызались в неё, как черви в гнилое яблоко. Всего пару недель назад этими руками она всерьёз хотела закопать его, убедив себя, что вместе с ним зароется и её беспокойство. Но спокойствие так и не пришло. Пришёл он — в каждом жесте, в каждом всплеске ярости, в каждом странном порыве, который она никак не могла объяснить. Пугало не то, что он охотится. Пугало другое — что она всё меньше отличалась от того, кого ненавидела. Ви резко мотнула головой, будто могла стряхнуть с черепа не только липкие мысли, но и те новые части себя, что росли, как сорняки после дождя. Где была та Ви, что существовала год назад? Лёгкая, живая, наивно верящая, что мир, каким бы жестоким он ни был, всё же оставляет ей шанс. Когда она её потеряла? В тот момент, когда мать убили — и что-то внутри оборвалось? Или тогда, когда ведьмаки устали быть одновременно шоураннерами и учёными из психбольниц, они просто выкинули её на свои кровавые «голодные игры» с психопатом? Запах дезинфектанта, ритмичные щелчки приборов, ледяной холод лабораторий — всё это ещё долго преследовало её во снах, когда она только попала в тюремный мир. Но едва она открывала глаза, всё растворялось, как дым. Лишь мокрые от липкого пота подушки напоминали, что кошмар был — что-то, что невозможно было удержать в памяти, но невозможно и вычеркнуть. Или тогда, когда она сама позволила себе поверить — и снова оказалась в числе преданных? Она стиснула пальцы в кулаки так сильно, что костяшки побелели. Наверное, отдала бы многое — может, всё — чтобы вернуть хоть один день, в котором ещё оставалась надежда. Не призрачная, не рассыпающаяся под пальцами, а настоящая, живая. Та, что держит тебя за воротник и не даёт рухнуть. Парк стоял тихим призраком. Дорожки чистые, деревья в зелёных кронах, скамейки целые — будто кто-то каждое утро приводил всё в порядок. Но людей не было. Как и птиц. Как и всего остального. Этот мир завис на одном дыхании, застрял между «было» и «никогда». Холодный, слишком холодный для мая ветер ударил в мокрую от пробежки спину. Ви скривилась — мышцы ещё ныли, дышать было тяжело, а бег, как обычно, давал ей силы ровно настолько, чтобы потом забрать вдвое больше. Забирал проценты, как ненасытный кредитор. Она сделала пару глубоких вдохов, постепенно успокаивая грудь, и, наконец, поднялась со скамейки. Но покоя это не принесло. Кай. Он был, как заноза под кожей — маленькая, незаметная, но мешающая жить. Любой другой на его месте уже бы бросил эту игру — устал, нашёл что-нибудь поинтереснее. Но Кай не был «любым другим». Он вообще был не из тех, кто сдаётся. И не из тех, кто отпускает. Ветер снова хлестнул в лицо, заставив её зажмуриться и раздражённо выдохнуть. — Сегодня точно десятое мая? — пробормотала она сквозь зубы. — Или, чёрт возьми, октябрь? Почему так холодно? Она зябко подтянула к себе руки, спрятав ладони в рукава, и быстрым шагом направилась по каменной дорожке обратно к мотелю, в котором успела остановиться. Ускорила шаг. Не из-за холода. Просто было ощущение, что кто-то смотрит. И этот «кто-то» обычно улыбался слишком широко. Поспешив к мотелю, чтобы в очередной раз сорваться в бегство, она краем глаза заметила газету, оставленную на скамейке. Хотелось пройти мимо, но взгляд упёрся в кричащее, почти сумасшедшее заглавие: «Рождество весной!». — Что?.. — удивлённо протянула она, криво усмехнувшись. Подняв газету, она быстро пробежалась глазами по статье, стараясь понять, не свихнулась ли она окончательно.

Рождество весной!

Аспен, Колорадо

Кто бы мог подумать, что зима решит задержаться и подарить нам снежное Рождество… в мае? Да-да, вы не ослышались! В то время как в большинстве городов США уже распустились цветы и потянуло весенним теплом, горнолыжный курорт Аспен снова накрыло пушистым белым покрывалом.

Местные жители и туристы в один голос утверждают: город, похоже, не хочет отпускать зимний сезон вместе с его уютной атмосферой Рождества. Лыжные трассы по-прежнему открыты, санки ждут детей, а маленькие шале наполняются ароматом горячего шоколада и треском каминов.

Хотя календарь уверяет, что за окном весна, никто не запрещает весело провести время всей семьёй. Прогулки по снегу, лепка снеговиков, забавные гонки на санках — пусть это будет маленькое рождественское чудо, которое скрепляет семьи и дарит смех, тепло и чувство праздника.

А для тех, кто удивлён этим феноменом, я предлагаю не удивляться — в Аспене такое уже случалось раньше. Снег в мае здесь не редкость, но всё равно заставляет улыбнуться. Похоже, город сам шутит: «Если Рождество хочет прийти — оно придёт, независимо от календаря».

Так что, надевайте тёплые шапки, захватите санки и отправляйтесь в Аспен — пусть майская зима станет вашим маленьким праздником, который останется в памяти на долгое время.

— Так вот почему так холодно, блин, — фыркнула она, швыряя газету обратно на скамейку. И хоть она пыталась сделать вид, что статья её не тронула, мысль всё же проникла в голову, словно тихий вор: «Рождество?.. А какой сегодня день… в настоящем времени?» Идя по пустынному холлу мотеля, она не могла избавиться от этого ощущения. Оно гудело внутри, настойчивое и холодное, как ветер за окном. Войдя в комнату, она сразу бросилась рыться в вещах, вытаскивая дневник — маленький, потертый, но единственный якорь, который не давал ей окончательно сойти с ума в этом застывшем мире. Достав дневник, она стала считать дни, скользя пальцами по знакомым страницам. И вдруг замерла, воздух словно застыл вокруг. — О боже… — прошептала она, голос дрогнул, — скоро… ведь Рождество… Сегодня где-то 23 декабря. Рождество всегда было днём веры и надежды, временем, когда волшебство тихо оседало глубоко в сердце. Оно давало передышку, приносило новое дыхание тем, кто устал. И Ви, как никто другой, нуждалась в этом чуде. — А может… — начала она, но тут же сморщилась, качая головой. — Ну нет, какое, к черту, Рождество? У меня на хвосте психопат, который любое Рождество превратит в Хэллоуин! Захлопнув дневник, она швырнула его в сумку, будто вместе с ним хотела выбросить и саму мысль о празднике. Но весь день эта мысль продолжала грызть её изнутри, тихо, но настойчиво, будто напоминая о том, что где-то глубоко спрятанное желание почувствовать волшебство этого особенного дня всё ещё живо. Моясь в душе, она проворчала себе под нос: — Оно будет тем ещё волшебным, если Кай явится на него. Елка загорится совсем иначе, чем должна! Выходя из душа, она заметила, как мысли постепенно скатываются не в привычное русло — не о том, как избавиться от идеи Рождества, а о том, как тихо устроить его для себя, чтобы Паркер не оказался её новогодним подарком. — А что если это возможно? — сказала она, глядя в зеркало и вытирая влажные волосы полотенцем. — Что если получится? Как-то ведь удалось скрыться от него на целых три месяца… Она весело улыбнулась собственной затее, но тут же улыбка исчезла, и она хмуро ткнула пальцем в отражение: — Нет. Забудь об этом. Никакого Рождества. И вдруг она поняла, что произнесла это почти как Гринч… И едва заметная улыбка снова коснулась её губ. Она закинула одежду в сумку и резко её застегнула. Одни и те же движения. Одни и те же мысли. Один и тот же бесконечный день, повторяющийся, как сломанная плёнка. Что‑то внутри неё постепенно выжигалось — превращая каждое действие в автоматический жест, без вкуса, без света, без надежды. Уже подойдя к машине и чувствуя привычную тяжесть сумки в руке, она мимолётом глянула на скамейку возле мотеля — ту самую, где всё ещё лежала газета. Она фыркнула и отвернулась, ускорив шаг, будто сама мысль о Рождестве начала её раздражать. Но глубоко внутри она отлично понимала: раздражала не сама идея. Раздражало осознание, что это невозможно. Что праздник — всего лишь пустая фантазия в мире, где нет ни людей, ни будущего, ни тепла. И это… огорчало. А вместе с этим — злило. Сильно хлопнув дверью машины, она кинула сумку на переднее сиденье и, заводя двигатель, замерла. «Неужели невозможно? Может… получится хотя бы на один день?.. Один день спокойствия и уюта. Без погони. Без страха. Без этой бесконечной борьбы…» Она сложила руки на руле и опустила голову. Казалось, это решение даётся ей с огромным трудом — ведь означало одно: расслабиться. Позволить себе потерять бдительность. А потеря бдительности в мире, где за тобой гоняется Кай Паркер, равна тому, чтобы самому подставить шею под нож. — И что? — пробормотала она себе под нос, почувствовав, как внутри вспыхивает странная, дерзкая уверенность. — Неужели убьёт снова? А получится ли у него?.. Может, это я уложу его на лопатки, обмотаю гирляндой и завяжу на нём подарочный бант. Уверенность подкралась тихо — мягкая, как рысь, но от этого не менее сильная. Ви усмехнулась, выпрямилась, глядя вперёд. И в этот момент стало ясно: она решила, куда едет. — Ну что ж… — она включила передачу, и на лице появилось то самое маленькое, проказливое выражение, которое она давно не видела в зеркале. — Мы направляемся в Аспен, штат Колорадо. И плевать, если он меня найдёт. Ему же хуже. И впервые за долгое время что‑то похожее на рождественское настроение тёплым огоньком дрогнуло у неё внутри.

***

Дорога тянулась лентой, как будто сама судьба решила выстелить ей путь к этому чёртову «рождественскому чуду». Ви уже давно выехала с трассы, что уводила прочь от серых, однообразных дорог тюремного мира, и теперь машина петляла среди холмов, которые постепенно белели, будто кто-то неспешно посыпал их сахарной пудрой. Чем ближе она подъезжала к Колорадо, тем заметнее менялся воздух — становился чище, холоднее, звенел под лёгким дыханием зимы. Она убавила скорость, чтобы не пропустить этот момент: когда зелёные сосны, мелькавшие по бокам, вдруг начали ронять на себя снег, превращаясь в те самые картинки с открыток, которые она когда-то видела. Там, где раньше было слишком много пустоты, теперь впервые за долгое время появилось чувство… ожидания. Радио ловило только местные станции. На одной тихо фоном шла рождественская музыка — те самые звенящие колокольчики, что обычно раздражают, но сейчас почему-то ложились точно в сердце. Ви на секунду позволила себе улыбку. Маленькую. Осторожную. Но всё же улыбку. — Ну давай, Аспен… удиви меня, — пробормотала она, подперев щёку рукой. Дорога начала подниматься вверх, серпантином, и чем выше она ехала, тем плотнее становился снег за окном. Ещё чуть-чуть — и мир окрасился в серебристо-белые тона. Солнце отражалось от сугробов так ярко, что приходилось щуриться. Холодный мороз запотевал стекло, и она пару раз проводила по нему ладонью, оставляя на нём тёплые разводы. И настроение… оно и правда менялось. Странно. Она ведь ехала просто «попробовать» поверить в праздник, не более. Но пейзаж, эти ёлки, этот свежий снег — всё казалось слишком настоящим. Слишком живым. Такое не бывает в тюремном мире. Это могло быть только в одном из тех карманов, куда его магия не успевала добраться и разрушить всё своим вечным повторением. Или она просто скучала по нормальной человеческой жизни — настолько, что готова была поверить в любой намёк на неё. На повороте показалась табличка: “Aspen — 7 miles”. — Ну, поехали, — выдохнула она, сжимая руль чуть крепче. И впервые за долгое время её сердце, обтесанное туманом страха и осторожности, стучало не о том, кто её найдёт… а о том, что может случиться, если вдруг, хоть на один миг, она позволит себе жить. Аспен встретил её так, будто ждал. Слишком тихий, слишком снежный, слишком праздничный — городок словно был вырезан из фильма, где все обязаны верить в чудеса, иначе сценарист их выкинет. Дорога плавно вывела её на центральную улицу. Узкие тротуары были засыпаны свежим снегом, а над ними висели растянутые гирлянды — золотистые, мягкие, будто тёплый свет мог удержать зиму на расстоянии. Магазины стояли рядком: пекарня, откуда будто бы пахло корицей; маленький магазин игрушек с огромным деревянным оленем перед входом; ресторан с окнами, через которые пробивалось тёплое оранжевое сияние. Но, как и везде в этом мире… пусто. Ни людей. Ни машин. Только иллюзия праздника, созданная для того, чтобы она почувствовала, что здесь всё ещё можно дышать. Она ехала медленно, словно боялась нарушить эту сказку. — Ну и городок… будто открытку распечатали и бросили на землю, — усмехнулась она, хотя внутри что-то немножко дрогнуло. В хорошую сторону. Выбрав одну из боковых улиц, она свернула туда, где дома стояли чуть дальше друг от друга, создавая впечатление уюта и пространства. Снег там лежал толще, деревья выше, а тишина — мягче. И вот он. Тот самый дом, который будто сам поманил её взгляд. Двухэтажный, деревянный, словно сошедший с рождественской картинки. Тёмные бревна стен контрастировали со снежной крышей, на которой ровными линиями висели разноцветные гирлянды — красные, зелёные, синие, мерцающие то ярче, то нежнее. Снег медленно падал на ступени крыльца, а под крышей висели небольшие фонарики, мягко освещая вход. Во дворе, чуть левее, стояла небольшая беседка. Деревянная, аккуратная, с застеклёнными стенками. Её перила были оплетены такой же гирляндой, будто дом решил одеться в праздничное настроение полностью. Внутри — столик, несколько уютных кресел и маленькая печка в углу. Казалось, включи её — и там станет так тепло, что можно будет сидеть, кутая ноги в плед, и просто смотреть, как падает снег. Рядом — аккуратная мангальная зона с накрытой плитой, словно хозяева только на минуту вышли… да так и не вернулись. Дорожка к дому была выложена камнем, по краям которого росли стройные, пушистые туи. На их ветвях лежал снег — ровными мягкими слоями. И чем ближе она подъезжала, тем больше ощущала… что это правильное место. На пару дней. На один. На полдня, если страх внезапно вернётся. Но это место явно было создано для передышки. Ви заглушила мотор, не сразу выходя. Просто сидела и смотрела на дом, будто проверяла — не слишком ли он хорош для неё? Не ловушка ли? — Даже если ловушка… — усмехнулась она вдруг. — Хоть красиво, чёрт возьми. Вытащив сумку, она вышла из машины, вдохнула холодный воздух так глубоко, что внутри что-то болезненно и сладко кольнуло. И, поднимаясь по ступеням, ощутила, как лёгкий трепет пробежал по спине. Праздник всё же умел находить тех, кто от него бегает. А она… наконец перестала бежать. Хоть и на пару дней. Ви толкнула дверь, и та поддалась с лёгким скрипом — будто дом давно не слышал визитов. Её сразу окутал холод. Не тот сухой мороз улицы, а домовой, въедливый, который цепляется к коже и пробирает до костей. — Отлично… зимняя сказка, а я в куртке по сезону «весна-осень», — проворчала она, закрывая дверь ногой. Внутри было тихо. Пугающе тихо, хотя она уже привыкла к такой тишине в этом мире. Огромный холл встречал пустотой и легким запахом дерева. Казалось, хозяева просто вышли на пять минут — но исчезли навсегда. Праздника внутри не было вовсе. Ни гирлянды, ни свечки, ни намёка на то, что снаружи дом сиял, как рождественская витрина. Здесь было холодно, блекло, почти безжизненно — как она сама в последние месяцы. «Ну… это мы исправим», — подумала она, и внутри что-то тихо щёлкнуло, как первый шаг к теплу. Она нашла деревянную лестницу — массивную, с гладкими перилами, и поднялась на второй этаж. Доски под ногами мягко поскрипывали, будто приветствуя её шаги. Первая же дверь открылась в просторную спальню. Весь интерьер — дерево. Стены, потолок, пол — всё будто было вырезано вручную и отполировано до мягкого, тёплого блеска. В центре стояла огромная кровать, именно огромная, с высоким изголовьем и россыпью подушек. Постельное бельё было красным — глубоким, насыщенным, почти бархатным на вид, словно намекало на праздник, которого в этом доме не хватало. На полу лежал большой светлый ковер, мягкий даже на взгляд. — Ну… вот это я понимаю роскошь, — хмыкнула она, подходя к большому вырезному шкафу. Открыла — и замерла. Внутри висели тёплые вещи: свитера, шарфы, плотные штаны, зимние куртки. Как будто дом ждал её. Или кого-то. Но сейчас — точно её. Она выбрала тёплый свитер цвета молочного шоколада, обтягивающие, но тёплые штаны и длинные шерстяные носки. Переодевшись, она посмотрела на себя в зеркале и улыбнулась: — Ох, да. Идеально. Своё даже доставать не буду. Если что — бежать легче, — пробормотала она с усмешкой. — Хотя, конечно, бежать в этом свитере… но он такой тёплый, что плевать. Сумка осталась на кровати. Касаться её пока не хотелось — будто она была якорем к реальности, от которой она решила взять передышку. Спустившись вниз, она прошлась по дому, будто примеряясь к пространству. Гостиная встретила её мягким светом из окон и уютными тенями. Там, у стены, стоял огромный камин — массивный, каменный, с резной деревянной полкой над ним. Перед ним лежал ковёр из меха, мягкий, густой, словно созданный для того, чтобы на него падать и греться. По левую сторону — большой диван, обтянутый тёмно-серой тканью. Рядом — деревянный столик с мягким креслом цвета карамели, а дальше — несколько стеллажей с книгами, от классики до каких-то путевых заметок и сказок. Она подошла ближе к камину, провела рукой по холодному камню. — Было бы неплохо тебя зажечь… а то я скоро превращусь в сосульку, — пробормотала она. — И атмосфера будет. Но сначала — кухня. Она вошла туда и почти улыбнулась — простая, но уютная. Светлая деревянная мебель, широкая столешница, плита, небольшой столик у окна. На подоконнике стояла кружка, будто оставленная кем-то в спешке. Ви открыла холодильник… и естественно — пусто. Почти. Пара банок, пачка масла, какой-то сок, и всё. Отнюдь не праздничный набор. — Ну и где, спрашивается, мои имбирные печеньки? — прищурилась она. — Или хотя бы грёбаный мармелад в виде снеговиков? Она закрыла холодильник, помолчала, прикусила губу. — Ладно. Значит, к завтрашнему вечеру нужно купить что-то… праздничное. И поесть заодно. И… — она взглянула на пустой дом, — и украсить всё, чтобы стало уютно. Раз уж я решила устроить своё Рождество… то устрою. Ви подошла к окну, собираясь уже уйти из кухни, но взгляд сам зацепился за то, что происходило снаружи. Солнце опускалось медленно, будто нехотя, растягивая последние минуты дня. Его свет стал теплым, медовым, мягким — таким, что даже холодный воздух за стеклом выглядел уютным. Горные вершины вдали окрасились в розово-золотой оттенок, словно кто-то водил по ним огромной кистью, оставляя мазки заката. Снег блестел — не просто отражал свет, а сиял мелкими искрами, будто каждая снежинка была крошечным алмазом. Дорожка к дому, туи вдоль неё, беседка — всё словно попало в сказку, где наступающие сумерки только усиливали волшебство, а не прятали его. На секунду ей показалось, что она смотрит не на тюремный мир, а на открытку, которую кто-то аккуратно вклеил в чужую жизнь. И почему-то — в её. Она вдохнула, медленно, глубоко. В груди стало теплее. А потом она заметила на верхней кухонной полке жестяную банку — яркую, красную, с нарисованным снеговиком. На ней большими буквами было написано Hot Cocoa Mix. — Ух ты… вот это судьба, — усмехнулась она и сняла банку. Через несколько минут кухня наполнилась ароматом горячего какао — густого, сладкого, пахнущего детством, праздниками и чем-то давно утраченным. Она завернулась в мягкий плед, который нашла на спинке дивана в гостиной, и вышла на крыльцо. Холод обдал её свежим воздухом, но тёплая кружка в руках сразу вернула ощущение уюта. Дорожка к беседке покрылась тонким слоем свежего снега, который тихо хрустел под её шагами. Гирлянды над ней уже вспыхнули мягким цветным светом, отражаясь в сугробах. В углу беседки стояла компактная печка. Ви открыла заслонку, быстро сложила несколько поленьев, чиркнула спичкой — и спустя пару секунд внутри разгорелось живое, тёплое пламя. Оно отбрасывало золотые блики на стены беседки и на её лицо, делая момент ещё уютнее. Она опустилась на деревянную лавку, подтянула плед ближе, согрела руки о кружку и сделала первый глоток какао. Он оказался идеальным — сладким, насыщенным, с тонкой горчинкой. Снаружи мир притих. Снег медленно падал, словно лениво. Печка потрескивала. Где-то далеко ухнул ветер в горах. А закат плавно переходил в синеву вечера, и над домами вспыхивали первые звезды. — Вот бы так всегда… — тихо сказала она, не замечая, что проговорилась вслух. (Bobby Helms — Jingle Bell Rock) Только она успела закрыть глаза и сделать ещё один медленный, обжигающе-тёплый глоток какао, как справа услышала характерный, ленивый хруст снега. Не резкий — нет. Такой, будто человек шёл уверенно и ни секунды не сомневался, куда именно идёт. — Так уж всегда? — раздалось насмешливое, до боли знакомое. Ви резко открыла глаза. Кай. Конечно. Он появился из сумерек, словно вынырнул из самой зимней тени. На нём была тёмно-синяя утеплённая парка с меховой отделкой, капюшон откинут назад. Шерстяной свитер — объёмный, чуть растянутый, будто он снял его с манекена в каком-то бутике за две минуты до визита. Чёрные тёплые штаны, зимние ботинки. Перчатки он держал в руках — выглядел так, будто мог задушить ими кого угодно, не повышая голоса. И, конечно — шарф. Бордовый, обмотанный как попало. Слишком уютный аксессуар для психопата. Она медленно выдохнула. Ну вот. Заклинание уюта рассеялось. — Санта, ты ли это? — раздражённо фыркнула она. — Или это твой мрачный зимний двойник, который решил стать праздничным чудом? Кай остановился прямо перед ней, приподняв бровь. — Ну, если Санта — это тот, кто тебя находит, даже когда ты бегаешь как заяц по заснеженному лесу… тогда да. Хо-хо-хо, Ви. — Он кивнул на её кружку. — Ты тут какао пьёшь? Без меня? Жестоко. Ви скривилась, натянув плед повыше, будто он мог её защитить. Сомнительно, учитывая, кто стоял напротив. — Ты знаешь, есть такая традиция — не портить людям праздничное настроение своим… существованием. Он медленно шагнул ближе. Слишком мягко, слишком тихо. Как хищник, который знает, что добыча всё равно не убежит. — А я, знаешь ли, традиции уважаю, — усмехнулся он. — Просто в моём исполнении «не портить настроение» означает приходить лично и смотреть, как ты делаешь вид, что не рада. — О, я не делаю вид. Я действительно не рада. — Знаю, — ухмылка стала шире, почти хищной. — Но ты выглядишь такой… уютной. Такой расслабленной. Такой неподвижной. Прямо подарок под ёлку. Я люблю, когда ты сидишь на месте. Она чуть приподняла подбородок, держась на холодном сарказме, будто на последнем оружии. — Серьёзно, Кай? Я пришла в горы, чтобы почувствовать Рождество. А получила… тебя. Где я свернула не туда? Он наклонился к ней чуть ближе — ровно настолько, чтобы она почувствовала его тёплое дыхание в морозном воздухе. — Там, где решила, что можешь спрятаться от меня, Ви. И — что самая забавная часть — там, где решила устроить Рождество без меня. Она закатила глаза. — Ты ненавидишь Рождество. — Да, зато люблю тебя находить. И знаешь… — он скользнул взглядом по гирляндам беседки, по её пледу, по кружке какао. — Встретить тебя вот так… в огоньке, в пледе, с этим… домашним выражением лица… даже приятно. Она сжала кружку сильнее. Плед перестал греть. В воздухе повисло напряжение, которое уж точно не было рождественским. — Не надейся, что я приглашу тебя посидеть. — Знаю. — Он ухмыльнулся шире, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то искрящее. — Ты всё равно это сделаешь. Как минимум потому, что я заберу твой плед, если нет. Она дернулась. — Тронь мой плед — и я тобой камин растоплю. Кай засмеялся тихо, низко, и сделал ещё шаг ближе. Этот звук всегда действовал на неё странно — раздражал и сбивал с дыхания одновременно. — Вот она, моя девочка. Настоящее рождественское настроение — угрозы, сарказм и попытки меня убить. Ви прищурилась. — Ты точно не Санта. Ты… Гринч. Он наклонил голову, рассматривая её. — Возможно. Но, Ви… — он мягко поддел носком ботинка снег в её сторону. — Я — Гринч, который всегда приходит за своим Рождеством. И шагнул так близко, что теперь между ними был лишь холодный воздух — и вся их история. Ви плотнее завернулась в плед, будто могла спрятаться от него в этих мягких складках, как в крепости. Пальцы стиснули кружку — уже почти холодную, но всё ещё служившую оправданием не вставать и не подходить ближе. — Кай, уходи, — устало процедила она. — Иначе я свяжу тебя гирляндой к туе и оставлю мерзнуть на улице, пока я буду греться у камина и праздновать. В одиночестве. Как планировала. Он тихо фыркнул — и тут же расхохотался. Легко, нагло, искренне. — Ты сейчас похожа на ежа, который прячется в собственных иголках, — сказал он, вытирая уголок глаза. — Маленькая, злая, колючая… и думающая, что я испугаюсь. — Иди к чёрту, — буркнула Ви, втянув голову в плед ещё глубже. — Уже здесь, — развёл руками Кай. — На выезде из Аспена, поворачивайте направо — и вы у адского психопата. Приятного путешествия. Она закатила глаза. Он видел — и слегка ухмыльнулся, словно принимал это как личную победу. — Серьёзно. Уходи. Дай мне один нормальный Рождественский вечер. — Мм. Даже какао не предложишь? — он наклонился и бесстыдно протянул руку к её кружке. Она не успела даже моргнуть. Кай выхватил кружку — настолько быстро, что плед едва не слетел с её плеч, — и, не моргнув глазом, опрокинул в себя всё, что там оставалось. Один залп. До последней капли. Ви охнула, будто он только что выпил её кровь, а не какао. — Т-ты… ты подлец! — выдавила она, чуть ли не подавившись воздухом от шока. — Подлец, — согласился он, ставя пустую кружку на столик. — Но довольный подлец. Он протянул руку к её пледу. — Так, нет! — взвизгнула Ви, когда он ухватил край. Кай ухмыльнулся шире — опасно, по-звериному. — Дай-ка сюда. Это государственная собственность. А я — государство. — Не трогай мой плед, Парке— А-А-А! Она вскочила, как испуганная кошка, и отпрыгнула назад, прижимая плед к груди так сильно, будто это было священное одеяние. Он шагнул к ней. Она же развернулась и рванула прочь, прямо в снег. Кай выругался и побежал за ней, смеясь. Они носились между елками и домом, поднимая целые взрывы снега, ругаясь, скользя, цепляясь ногами за сугробы. Ви визжала на каждом повороте, Кай — смеялся в голос, как ненормальный. — Остановись уже! — крикнул он, поскользнувшись, но удержавшись. — Ага, щас! — выкрикнула она в ответ. — Чтобы ты меня ободрал, как новогоднюю ёлку?! — Ты звучишь так, будто тебе это… почти нравится! — Да иди ты! (Shakin' Stevens — Merry Christmas Everyone) Она рванула в сторону, сделала рывок, повернула — и, на бегу, зачерпнула в ладонь холодного снега. Скатала плотный комок. Её плечи вздрогнули — не то от холода, не то от азарта. И резко развернулась. Кай замер на секунду — только чтобы в следующую получить снежок прямо в лицо. Хлопок. Снег разлетелся по его волосам, ресницам, воротнику. Он моргнул. Раз. Два. Ви стояла, прижимая плед одной рукой, другой всё ещё вытянута вперёд. И, судя по выражению лица, она сама не верила, что только что сотворила. А Кай… Он медленно провёл рукой по лицу, смахивая снег. И улыбнулся. Та самой улыбкой — хищной, озорной, опасно обворожительной. — …Зря ты это сделала, Ви, — протянул он низко. — Моя кара будет страшной. И холодной. Он наклонился, зачерпнул снег. Легко, как будто лепил снежок всю жизнь. И бросил прямо ей в грудь. Она вскрикнула. И ответила. Снежком. И вот они уже стояли посреди двора, хохоча, кидаясь снежками, как два ненормальных взрослых, которые забыли, что вообще-то должны ненавидеть друг друга. Снег летел, как конфетти. Плед волочился за ней, как плащ. А Кай — смеялся так, как будто этой снежной войны он ждал больше любого Рождества. Время будто расползлось в стороны — снежки летели медленнее, смех становился громче, дыхание парило белыми клубами. Но даже эта импровизированная война имела предел: они оба уже еле держались на ногах, хохотали больше из истощения, чем из задора. Ви, запыхавшаяся, с розовыми щеками и искрами в глазах, подошла к Каю вплотную. Набрала горсть густого, хрустящего снега… и без предупреждения размазала ему по лицу, с таким удовольствием, будто мстила за весь 1994 год разом. Кай дёрнулся, вскинул голову, фыркнул и протёрся ладонью. — Ну всё… — прорычал он низко, почти угрожающе, но улыбка в уголках губ предательски дёрнулась. Он даже не дал ей секунды на фору. Подхватил её, будто она ничего не весила, и Ви визгнула так, что прокатилось эхо по горам. Она колотила его по плечам кулачками, но это было больше игриво, чем по-настоящему сердито. Он повалил её в ближайший сугроб — мягкий, глубокий, холодный как пощёчина. Они вдвоём утонули в снежной перине, поднимая белое облако вокруг. — Холодно же, придурок! — захохотала Ви, чувствуя, как снег мгновенно забирается за воротник. — А это чтоб неповадно было! — хмыкнул он, наклоняясь ближе. Улыбка у него была самая настоящая — широкая, озорная, почти мальчишеская. Они оказались настолько близко, что она ощущала его дыхание — горячее, контрастное, обжигающее кожу сильнее мороза. Секунда… другая… и ей пришлось оттолкнуть его ладонью в грудь, иначе этот момент стал бы слишком опасным. Кай перекатился на спину рядом, снег хрустнул под ним. Ви тоже легла, раскинув руки, будто оставляя отпечаток ангела, только очень сердитого. Снег вокруг них был примят, как арена после яростного боя двух идиотов, которые умудрились превратить тихий зимний вечер в хаос и смех. Они лежали рядом, оба распластанные по сугробу, будто их вырубило в одной и той же секунде. Дыхание рвалось из груди быстро, пар клубился над их лицами. Щёки — алые, горячие от мороза и беготни. Волосы — растрёпанные, забитые снегом. На губах — одинаковые, растянуто идиотские улыбки, которым они сами бы покачали головой, будь у них силы. Ви вытянулась на спине, чувствуя, как холод пробирается сквозь одежду, но отступает перед внутренним теплом — этим странным, неприятно-сладким, от которого хочется и закрыть глаза, и оттолкнуть его прочь. Она украдкой взглянула на Кая. Тот лежал, закинув руки за голову, дышал так, будто только что выиграл марафон. На его лице играла почти детская, искренняя ухмылка. Такая, которую он никогда бы не позволил себе показать… если бы не устал и не забыл на секунду о своей вечной маске. И именно в эту секунду что-то кольнуло в груди. Память. Те редкие моменты в тюремном мире, когда они — чёртовы враги, охотник и жертва — почему-то умудрялись ржать над какой-то фигнёй, как дети. Когда он ещё не был таким монстром в её голове… или она не была такой серой тенью в его. Она выдохнула, и в этом выдохе было больше тепла, чем должна была себе позволить. Ви закрыла глаза на мгновение, чувствуя, как прошлое тихо подползает и щиплет сердце изнутри — болезненно, но… нежно. Ви вновь скосила глаза на Кая. Тот уже лежал, раскинув руки, будто собирался делать снежного ангела, хотя они оба прекрасно знали — ангел из него как из лисы корова. Его дыхание было все таким же горячим, как будто он не снегом, а огнём дрался, и было странно… приятно чувствовать эту теплоту рядом. Она тихо прошептала: — Кай? Он повернул голову на звук. Волосы — влажные, тёмные, прилипшие ко лбу. Глаза — серые, ледяные, но почему-то сейчас в них пряталось что-то мягкое, глубокое. Может, свет. Может, усталость. Может… та самая тоска, которую они оба предпочитали не замечать. — Что? — выдохнул он, голос севший от смеха и холода. Ви сглотнула, продолжая смотреть прямо в него: — Раз ты не хочешь уходить… то может… проведём Рождество вместе? Хотя бы пару дней. Без охоты, без беготни, без твоих идиотских выходок… ну, почти. Перемирие на несколько дней. Давай? Он смотрел на неё долго. Слишком долго. Настолько долго, что она успела пожалеть, что открыла рот. Потом уголок его губ медленно, лениво дернулся вверх — та самая наглая, фирменная улыбка, от которой хочется одновременно ударить и прижаться. — Перемирие? — протянул он хрипло. — С тобой? Мышонок… да ты просишь невозможного. Я ж почти спортом считаю доводить тебя до белого каления. Она фыркнула: — Так и быть, сегодня можешь не делать этого каждые пять минут. Он рассмеялся низко, обволакивающе. — Хмм. Несколько дней, говоришь? Он поднял ладонь, дотянулся до её руки в снегу и слегка коснулся пальцев — будто пробуя, не кусается ли. — Ладно, — выдохнул он. — Пару дней. Он посмотрел ей в глаза чуть дольше, чем нужно. — Но учти, Ви… если ты снова влепишь мне снег в лицо — никакого перемирия. Повалю тебя в сугроб так глубоко, что придётся выкапывать до оттепели. Она прыснула: — Кай, да ты и без повода это делаешь. Он ухмыльнулся шире, почти по-детски: — Правда? Тогда… может, просто стоит быть честным: мне нравится тебя валить. Она покраснела, зарылась носом в плед и пробормотала: — Придурок. — Взаимно, Мышонок, — улыбнулся он, глядя прямо на неё. — Ладно. Перемирие принято. Он выдохнул пар в морозный воздух и добавил уже мягче, почти тихо: — Рождество с тобой… почему бы и нет. Они выбрались из сугроба не сразу — сначала покатались в нём, пытаясь встать одновременно, потом снова поскальзывались, смеялись, ругались, и только после нескольких попыток им всё-таки удалось подняться на ноги. С Ви снежная крошка сыпалась с волос, плеч, ресниц. Она стряхнула её, поморщилась и фыркнула на него, зябко поёживаясь: — Из-за тебя я вся мокрая теперь. Кай лениво провёл пальцем по её щеке, стёр с неё кусочек снега и ухмыльнулся: — О, не переживай, Ви. Мокрая — это ещё не худшее состояние, в котором я сегодня тебя увижу. Она закатила глаза так резко, что могла бы снести ими рождественскую ёлку. Развернулась, направляясь к дому, ботинки утопали в снегу, оставляя глубокие следы. — Отопление дома — на тебе, — бросила она через плечо. — Ищи дрова. А я — в ванную. Греться! Кай вздохнул театрально громко, будто она только что потребовала от него построить Великую Китайскую стену. — Конечно, конечно. Я же твой личный Санта: дрова подгоню, камин разожгу, носочки на камин повешу. Хочешь — ещё и спою, пока ты там в душе стон… моешься. Она машинально показала ему средний палец, даже не оборачиваясь, и исчезла за дверью. Внутри дом встретил её ледяным воздухом, пробравшим до костей. Она почти бегом поднялась по деревянной лестнице, ступени тихо поскрипывали, будто тоже замёрзли. На втором этаже — в комнату, затем в ванную. Дверь захлопнулась, звук эхом прокатился по пустому дому. Плед она стянула с себя буквально на ходу — тяжёлый, мокрый, холодный. Рядом — свитер, который успел напитаться снегом. Всё это она бросила кучей на пол, не думая ни о порядке, ни о завтрашнем дне. Она шагнула в душевую кабину, включила воду, и через секунду по её коже побежали струи горячей, почти обжигающей воды. Пар мгновенно наполнил помещение, расплылся по зеркалу, окутал её, как кокон. Ви запрокинула голову под поток, выдохнула — глубоко, протяжно, будто выталкивая из себя весь холод, все тревоги, весь этот вечный бег. Тёплые капли стекали по ключицам, по спине, смывая липкий снег, усталость, мысли… хотя нет, мысли — не до конца. А не ошибка ли это? Пустить Кая. Дать ему остаться. Дать ему передышку рядом с собой. Она знала его. Каждый фокус, каждый подвох. Он мог в любую секунду всё перевернуть, выкрутить, сломать. Он Кай. И всё же… Она закрыла глаза, уткнулась лбом в прохладную плитку, позволила воде литься по плечам. Будет что будет. Сегодня она устала быть настороже. Устала быть беглецом. Устала жить, словно последний огонёк в ночи. Сегодня — пусть будет просто тепло. Просто Рождество. А Кай… Она справится. Если что — обмотает его гирляндой и привяжет ко второй туе.

***

Ви шагнула из душа, чувствуя, как остатки холода ещё цепляются за кожу, несмотря на горячую воду. Она обернулась полотенцем, вытираясь, и спустя мгновение надела мягкую, тёплую пижаму: тёмно-зелёную, с белыми снежинками, широкие брюки и уютный свитер, который висел на ней свободно, как будто можно было утонуть в мягкости. Волосы всё ещё капали, но запах горячей воды и свежести немного успокаивал её. Она спустилась на первый этаж, ступая осторожно по скрипучим деревянным доскам. Из гостиной долетали громкие, радостные рождественские песни, которые казались странно чуждыми в этом пустом доме. Но вместе с ними раздавались Каевы низкие, слегка хрипловатые подпевки, смешанные с бульканьем и шипением чего-то ароматного на кухне. Ви замерла на пороге кухни, ловя дежавю — этот звук, запах и движение… как будто она где-то уже видела это, когда мир казался проще, когда они были не врагами, а просто собой. Ну или только она была собой. На кухне Кай стоял перед плитой, медленно помешивая в кастрюле густое, тёмное варево. Его брови были немного нахмурены в концентрации, но глаза искрились озорством. — О нет, — протянула она, скрестив руки на груди, — только не глинтвейн! Кай не обернулся сразу, только медленно поднял взгляд, и в уголках губ игриво дернулась усмешка: — Именно он, детка. — Ну уж нет, Кай. — она подошла ближе, всё ещё недовольно морщась. — Я это вновь от тебя пить не буду! Ты его в прошлый раз делал тогда, когда… ну, ты знаешь… отравил меня ради своих целей! Он обхватил деревянную ложку обеими руками и сделал вид, что серьёзно раздумывает, потом фыркнул: — А, это… прошлое. Забудь, сегодня я обещаю — без подвохов. Один глинтвейн, без отравления, только специи, тепло и аромат. Ви закатила глаза, ухмыльнулась сквозь недовольство: — Фуу, расслабься, Санта. Я тебе не верю. — Ну, а как иначе? — произнёс он с ленивой ухмылкой, наклонившись ближе к кастрюле, будто показывал: «Смотри, никакой магии, только кулинария». — Сегодня у нас всё пройдёт идеально. Она фыркнула ещё раз, будто оспаривая каждое его слово, но внутри уже медленно теплилась мысль: может, он прав… может, на этот раз будет спокойно? Кай же, расслабленно опершись на стол, смотрел на неё как хищник, который нашёл идеальную добычу — только добыча явно тоже хочет играть. И между ними повисло молчание, наполненное ароматом специй, веселья и… предвкушения того, что сегодня может быть по-настоящему особенный день. Ви села за стол, всё ещё настороженно сканируя Кая взглядом, который говорил: «Я знаю, что он может быть опасен, но… да ладно, попробую». — Если мне станет плохо, — произнесла она медленно, с подчеркнутой угрозой, — я сделаю тебя таким же зелёным, как Гринч. Прямой инсталляцией. Кай лишь усмехнулся, глаза его сверкнули озорством. — А, вот как… Ну что ж, посмотрим, кто кого. — Он спокойно взял два бокала и начал разливать глинтвейн из кастрюли, наполняя их густой ароматной жидкостью. Тёплый запах корицы и гвоздики сразу заполнил кухню, смешиваясь с дымкой пара. Он поставил бокалы на стол, сделал шаг назад и сел напротив неё, не теряя ни грамма своей привычной лёгкой ухмылки. — Ну что, — сказал он, делая небольшой глоток, — какие планы на завтрашний день? Ви посмотрела на него, затем опустила взгляд на свой бокал. Тёплый напиток искрил паром, обжигая пальцы, словно приглашая довериться ему. Она сделала глоток, чувствуя тепло, растекающееся по телу, и невольно улыбнулась. — А ты говорила: «отравлено, отравлено!» — рассмеялся Кай, подмигивая ей. — Ай, заткнись! — с резкостью шикнула она, уставившись на него так, что он на мгновение притих, но тут же снова заразился хохотом. — Ты так похожа на злую, дикую… мышь! — продолжил он, едва сдерживая смех. Ви с серьёзной миной смотрела на него, пытаясь держать лицо, но уголки губ предательски дернулись в улыбку. Когда смех постепенно утих, Кай снова выпрямился и, глядя прямо на неё, спросил: — Так что по планам? Ви отпила ещё глоток, чувствуя тепло не только от глинтвейна, но и от того, что эта странная, хрупкая передышка между ними… действительно существует. И на миг она позволила себе подумать, что, возможно, несколько дней перемирия — это не так уж и мало. Ви отставила бокал, оперлась локтями о стол и внимательно посмотрела на него. Её глаза были насторожены, но в них проскальзывало любопытство. — Хорошо, раз уж мы решили на пару дней забыть обо всём, — начала она, — то давай хотя бы эти дни проведём как надо. Без бегства, без подковерных игр. Кай лениво откинулся на спинку стула, держа бокал в руках. Он слегка улыбнулся, глаза его играли в полутёмном свете кухни: — Да, ну раз уж ты так настаиваешь… Что предлагаешь? Ви скинула волосы с лица, подбирая слова. — Сначала нам нужна ёлка. Настоящая, если получится, — она нахмурилась. — Украсим дом, развесим гирлянды, повесим игрушки. Пусть будет тепло и празднично. Кай фыркнул, почти усмехаясь: — Хм… Украшения, ёлка… Ты всерьёз пытаешься превратить меня в домохозяйку? — В этом случае ты будешь моим добровольным помощником, — строго сказала она, но уголки губ все же невольно дрогнули в улыбке. — Ладно, — согласился он, делая глоток глинтвейна. — А дальше? — Горячий шоколад. Либо ещё глинтвейн — но без твоих экспериментов, — уточнила Ви, скрещивая руки на груди. — И… фильмы. Новогодние. Мы смотрим фильмы, а не играем в охоту друг на друга. — Фильмы… — он протянул слово, словно обдумывая. — Ладно, пусть будет так. И кстати, если ты мне позволишь, я могу приготовить что-нибудь праздничное на ужин. Ви фыркнула: — Да уж, после того, как ты сделал прошлый ужин… — Она засмеялась сквозь серьёзность, — хорошо, посмотрим, на что ты способен. Но никаких трюков, понял? Кай прищурился, но озорная улыбка не сходила с его лица: — Обещаю, что это будет… безопасно и вкусно. Только для тебя, Ви. Ви слегка кивнула, отпивая ещё глоток. Сердце её слегка успокоилось — пусть и ненадолго, но впервые за долгое время она почувствовала, что эти дни, пусть вымышленные и полные условностей, действительно могут быть просто праздником. — Тогда решено, — сказала она, улыбаясь уже по-настоящему. — Ёлка, гирлянды, фильмы и горячие напитки. Всё остальное оставим на потом. Кай поднял бокал: — За дни перемирия. И пусть сегодня мы просто… наслаждаемся. — За перемирие, — повторила Ви, и впервые за долгие месяцы позволила себе расслабиться рядом с Каем.