1994

Ф а у с т:

Прекрасной барышне привет!

Я провожу вас... если смею.

М а р г а р и т а:

Прекрасной барышне здесь нет!

Домой сама дойти сумею.

— «Фауст», И. В. Гёте

(Tommee Profitt XEAH — Monsters) Мы провели несколько часов в дороге: музыка играла то громче, то тише, мы вполголоса подпевали, иногда смеясь над тем, как фальшиво это звучало. Эти часы будто снимали с меня слой за слоем напряжение, которое я носила в себе слишком давно. Когда Стефан остановил машину у заправки и мотор затих, тишина показалась почти нереальной. Мы вышли из машины, и ночной воздух ударил в лицо прохладой, с примесями бензина и какой-то старой, забытой свежести, которая существовала только в местах вроде этой. Я вдохнула глубже, чем нужно, просто чтобы сохранить вкус момента. Стефан потянулся и направился к двери круглосуточного магазина. Я задержалась на секунду у машины, глядя на то, как яркие огни заправки резко вырезали нас из темноты ночи. — Вкусняшки и кофе нам точно не помешают, — сказал он, мельком взглянув на меня. — И, может, парочку энергетиков, чтобы не свалиться за рулём. Он ушёл заправлять бак, а я не спеша пошла вслед к магазину. Каждый шаг отдавался в тишине, и я словно шла по замершему миру, где всё замерло и ждало. Внутри всё было по-детски простым: разноцветные упаковки, искусственный свет, запах пластика и сладостей. Я прошлась вдоль полок, проводя пальцем по хрустящим пакетам. Выбрала пару упаковок орехов, старомодный сок в стеклянной бутылке — такой, что напоминал о жизни, где всё было проще. Странно, как быстро в этом мире переставали быть важными вещи, которые в нормальной жизни казались необходимыми. Здесь радостью становился даже этот глупый стеклянный бутылёк. Я услышала шаги за спиной и, улыбаясь, повернулась — уверенная, что это Стефан. Но вместо него там стоял Кай. Я застыла. Улыбка на его лице была слишком довольной, слишком… именной. Она будто знала меня лучше, чем я сама, и от неё по позвоночнику прошёл ледяной шок, пробежавший электрическим током через каждую мышцу. Сердце, как будто забыв обо всём, заколотилось сильнее, а дыхание стало прерывистым. Медленно попятившись, я ощущала, как что-то внутри меня сжалось, словно пружина, готовая выстрелить в любую сторону. Холод прокрадывался сквозь кожу, смешиваясь с раздражением и страхом, который я пыталась тщательно скрывать. Не показывать слабость — старая привычка. Сильнее. Всегда сильнее. — Что, не узнала? — его голос прозвучал тихо, почти нежно, но этот мягкий тон только добавлял напряжения. Он знал, как играть с эмоциями, и я это ощущала каждой клеткой. Он сделал один ленивый шаг вперёд. Воздух между нами стал густым, словно замедленным, и каждый вздох давался с усилием. Я пыталась сосредоточиться на деталях — на слабом свете заправки, на шуме бензонасоса, на собственных пальцах, слегка дрожащих у сумки. Между нами оставалось слишком мало пространства, и слишком много прошлого — тех вещей, о которых я не хотела думать, но они тянулись за ним, как тень. Слишком много историй, слишком много обид и слишком много того, что никогда не говорилось вслух. — Ты ведь не забыла, кто я? — его взгляд впился прямо в меня. В нём был вызов, хищная радость, будто он наслаждался моментом, словно это был не я, а просто очередная игра для него. Я с трудом сглотнула. Сердце билось так громко, что казалось — его удары слышно на всю заправку, эхом отражаясь от стен и бетона. Он сделал ещё один шаг. Моя рука машинально потянулась к сумке — жест привычки, жест отчаяния. Я знала, что это не спасёт. Не от него. И в то же время какая-то часть меня наслаждалась этой игрой, адреналин поднимался по венам, холодный и сладкий одновременно. В этот момент я чувствовала себя одновременно уязвимой и живой — как никогда. — Конечно, забыла, — выдала я, криво усмехнувшись, будто всё происходящее меня совершенно не трогало. — Напомни, кто ты из двух перечисленных: пёс с бешенством или побирающийся бомжара без магии? Я сама услышала, как дрогнул кончик фразы. Проклятое сердце не умело держать каменное лицо, и я почувствовала, как оно стучит так громко, что кажется — вот-вот выдаст мою настоящую реакцию. Но улыбка оставалась на месте — дерзкая, вызывающая, отрепетированная до автоматизма. Я позволяла себе лишь мысленно ругать себя за то, что ощущаю его влияние на себя сильнее, чем хотелось бы. Кай тихо рассмеялся. Низко. Медленно. Смех у него всегда был как тень: сначала незаметный, едва уловимый, но уже ощущаемый на плечах, обволакивающий, заставляющий инстинктивно напрягаться. Холодок прошёл по спине, но я упрямо держалась. — Ты всегда была смешной, Ви, — произнёс он и сделал шаг вперёд. Его глаза полыхали так, будто кто-то зажёг в них злой огонь, искорки которого ударяли прямо в меня. Я ощущала напряжение в каждом его движении, в каждом вдохе. — Но не забывай, кто здесь действительно обладает силой. Он растягивал паузу. Ему было чертовски приятно наблюдать, как я старалась держать лицо, несмотря на то, что внутри меня всё сжималось и сжималось, как будто тиски сжимали грудную клетку. Его дыхание — чуть холодное, чуть слишком уверенное, слишком знакомое — скользило по моей коже. И, чёрт возьми, это раздражало и пугало одновременно. Но пусть думает, что это страх. Пусть гадает. Пусть верит, что я уязвима. — И я, между прочим, не побирающийся бомжара, — продолжил он с той самой кривой улыбкой, от которой хотелось швырнуть в него что-то тяжёлое. — А маг, который может и без силы сделать твою жизнь бесконечно неприятной. Он наклонился почти вплотную, и мир вокруг будто исчез. Пространство сузилось до его глаз, этих опасных и играющих глаз, и я почувствовала, как холод и возбуждение смешались внутри меня в странный коктейль. Я заставила себя не отступить, глотая внутреннее дрожание, контролируя каждую мышцу, чтобы улыбка осталась неподвижной и уверенной, даже когда кровь бешено стучала в висках. — А у тебя разве есть сила, Паркер? — бросила я, нервно хмыкнув, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Ты же пустышка с грошами магии. Пшик. Эхо от самого себя. Я слышала, как у меня чуть дрогнул голос на последнем слове — от напряжения, от… чего‑то ещё — но замаскировала это усмешкой. Дерзость была моим щитом, а он всегда умел бить по тем местам, где щит начинал врать. Кай усмехнулся. Опасно. Резко. Как будто лезвие сверкнуло на свету — короткая вспышка, перед тем как оно войдёт под кожу. — Ты правда думаешь, что я не могу тебя наказать? — тихо спросил он, и голос у него стал ниже, чем обычно. Плотнее. Предательски вкрадчивым. — Всё это время ты считала меня игрушкой, но я могу сделать так, что ты пожалеешь о каждом своём слове. Я почувствовала, как мурашки прошли по рукам под тонкой тканью рукавов. Ненавижу, когда тело выдаёт меня первым. Он остановился на расстоянии вытянутой руки. Этого оказалось достаточно, чтобы воздух между нами стянуло до состояния натянутой струны. Стоило дотронуться — и она бы звякнула, оборвалась, ударила по пальцам. Я вдохнула медленно, ровно. Моё сердце — нет. Оно колотилось бешено, как будто стремилось вырваться наружу. А лицо… лицо оставалось нагло спокойным. — Ты можешь думать, что у меня нет силы, — продолжил он, шагая ближе буквально на полсантиметра. — Но я всё ещё опасен. Особенно для тех, кто забывает бояться. Его взгляд вцепился в меня, как хищник, выискивающий слабое место. Я видела, как он ищет в моих глазах хоть что‑то — дрожь, уступку, тень страха. И мне вдруг стало… забавно, что он надеялся её найти. Прямо забавно. До смешного тепло внутри расползлось. Я медленно наклонила голову, будто изучая его так же внимательно, как он меня. Бояться? Вот уж нет. Бояться — значит снова стать той, кем я была рядом с ним когда‑то. А я давно перестала быть этой девочкой. Он просто… ещё этого не понял. — Ой, погоди… — протянула я, делая вид, что внезапно до меня дошло, будто фокусник открыл карту, которую я всё это время не замечала. — Я вспомнила. Мне ведь рассказывали о тебе перед тем, как засунуть сюда. Опасная псина без магии и достоинства. Кажется, это было как раз про тебя. Я улыбнулась широко, почти слишком радостно для ситуации, чувствуя, как этот смех будто встряхнул меня изнутри. Сердце всё ещё колотилось, но теперь с лёгкой долей удовольствия — из-за самой дерзости, из-за того, что смела назвать его так прямо в лицо. — И насчёт «псины» они были правы, — прошептала я, сокращая расстояние между нами, словно шагами подтверждая свои слова. — От тебя несёт точно так же, как от уличной собачки без привязи. Я стояла перед ним, ощущая, как воздух вокруг будто дрожал, не от магии, а от того, как резко и холодно сменилась атмосфера. Кажется, всё пространство замерло, застыв в ожидании. Его тело напряглось, взгляд застывал, а улыбка вдруг стерлась, оставив лишь ледяной отблеск, будто кто-то бросил осколок прямо в грудь. Он медленно поднял руку к шее — ленивый, почти механический жест, но я видела вулкан под этой маской. Каждый мускул говорил о сдерживаемой силе, о готовности взорваться. — Ты любишь играть с огнём, Ви, — его голос стал ниже, глубже, почти шепотом, который будто скользил по моей коже, обещая беду. — Погоди… я тебе покажу, чем это заканчивается, если слишком часто забывать, с кем имеешь дело. Он сделал шаг вперёд, и я ощутила, как воздух вокруг уплотнился, завихрился, словно перед ударом грозы. Сердце сжалось, но я не отступила — напротив, каждый нерв кричал о том, что нельзя дать ему победу. Он не нападал. Он скользил взглядом по моему лицу, словно выслеживая трещину, которую мог бы использовать. Я ощущала, как в каждом его движении, в каждом вдохе скользила власть, попытка заставить меня дрогнуть. — Однажды ты поймёшь, что всё это не стоит того, — почти усмехнулся он, но в голосе не было ни намёка на шутку. Только сталь. И желание сломать. Я сделала шаг вперёд навстречу, сердце колотилось, адреналин бил по венам, а мысль тихо шептала: Он думает, что может меня сломать. Ещё как ошибается. Я выдохнула медленно, чувствуя, как собственное сердце стало биться спокойнее — не из-за отсутствия страха, а из принципа, из упрямства, из чистого удовольствия злить его. Мне иногда кажется, что если смотреть на Кая достаточно долго, можно увидеть, как мир вокруг него искажается — будто воздух натягивается, как плёнка, готовая лопнуть И я, конечно же, нахуй туда лезу. — Однажды… — я специально растянула слово, будто пробуя его на языке, шагая ближе так, что его дыхание коснулось моей кожи. Оно всегда чуть теплее, чем нужно, раздражающе уверенное. — Не мечтай ни о чём, Малакай, — прошептала я тихо, но так, чтобы ему прострелило до самых нервов. Почти касаясь его губ, но не даря ни миллиметра. — Я выберусь отсюда. А вот ты — нет. Я сказала это ровно, спокойно… но внутри меня разлилось сладкое удовлетворение, когда уголок его рта дёрнулся. Это даже не была злость — это была попытка удержать себя в руках. Значит, попала куда надо. Тишина упала между нами тяжёлой плитой. В тюремном мире даже ветер будто не дышит, когда он вот так смотрит. Он отстранился на шаг. Маленький шаг. Не отступил — просто дал себе секунду, чтобы не вцепиться в меня. Его глаза потемнели, как чернила по воде, и от их взгляда у меня по позвоночнику прошёл холодок. Приятный, чтоб его. — Ты правда думаешь, что сможешь уйти? — его голос стал мягким, почти интимным. Как нож, обёрнутый в бархат. — Ты понятия не имеешь, что держит тебя здесь. И когда узнаешь… — он наклонился ближе, на долю секунды, чтобы я почувствовала запах его кожи, мяты и чего‑то острого. — Тогда поймёшь, насколько ошибалась. Он двинулся вперёд — совсем чуть-чуть, но я почувствовала, как воздух вокруг нас будто замкнулся. Как будто весь мир сузился до наших теней на полу. — Ты можешь бегать сколько захочешь. Но помни, Ви… — его голос стал низким, кривым, почти хищным. — Я всегда найду тебя. Где бы ты ни пряталась. И однажды ты всё равно окажешься в моих руках. Сказал так, будто речь шла не о побеге, а о том, как он стянет с меня одежду. Тонкая, мерзкая манипуляция. И, что самое бесящее — чертовски работающая. Я медленно улыбнулась. Та улыбка, которую он ненавидит сильнее всего — лёгкая, насмешливая и такая же чертовски вызывающая. — Тешь себя надеждами, Ма-ла-кай, — вытянула каждую букву, будто они его собственные нервы. Я приподнялась на носки, чувствуя, как напряжение сжимает каждую мышцу, и коснулась его губ своими. На долю секунды он остолбенел — взгляд застыл, глаза расширились, а это было именно то, чего я ждала. Я наслаждалась этим моментом, вкус крови был тёплым и живым, будто маленький шок, который напоминал мне, что я всё ещё контролирую ситуацию. Когда я впилась зубами в его нижнюю губу, Кай резко рванулся, и я хмыкнула про себя — слишком поздно. Моя нога, вложенная с полной силой, ударила в пах, да так, что аж хрустнуло в коленном суставе. Я не теряла ни секунды. Пока он скривился от боли и опускался на колено, я уже развернулась и рванула к выходу. Коридор встретил меня холодным воздухом, но я только глубже вдохнула, чувствуя, как он оглушительно бодрит. Сердце билось в ритме, подходящем к моему бегу, к бешенству момента. Позади донеслось его сорвавшееся, злое: — Ах ты су… Но я уже была слишком далеко, чтобы он успел что-то сделать. В голове мгновенно промелькнула мысль: «Вот так, малыш. Держись, чтобы догнать — если сможешь». Я выскочила на улицу. Тусклый свет фонаря отражался в мокром асфальте, создавая длинные рваные тени, которые будто повторяли каждый мой шаг. Почти сразу я заметила машину. Стефан сидел за рулём, напряжённый, с глазами, которые будто заранее читали мою мысль: я прибежала не одна, а с проблемой на хвосте. Я вскочила в салон, захлопнув дверь с силой, чтобы её дрожь перекликалась с моим сердцем. — Поехали. Быстро, — выдохнула я, чувствуя, как адреналин всё ещё пульсирует в венах, разгоняя кровь, заставляя каждую клетку трепетать. Стефан метнул на меня быстрый, изучающий взгляд, но к его чести, молчал. Ни слова, только легкий кивок, и машина рывком сорвалась с места, уводя нас прочь от заправки. Шоссе пронеслось под колёсами, и с каждой пройденной милей я постепенно набирала воздуха в грудь. Сердце начинало успокаиваться, но напряжение и возбуждение не уходили — они растворялись во мне, превращаясь в лёгкую смесь триумфа, бешенства и предвкушения следующей игры с Каем. В голове мелькали мысли, острые и быстрые, как вспышки света на мокром асфальте: «Он ещё не знает, с кем связался… И пусть узнает позже». — Чёрт возьми… — я обернулась к Стефану, чувствуя, как адреналин ещё дрожит по венам, и пальцы непроизвольно сжали подлокотник. — Этот черт реально попёрся за нами! Надеюсь, в Новом Орлеане найдётся клетка, куда можно посадить эту псину! Стефан подавил улыбку, но всё равно рассмеялся, и его смех разрезал напряжение, словно тёплый нож через лёд. Он всегда умел смягчить момент, даже в нашем аду. Тёплый, заразительный, нормальный — почти нереальный для того хаоса, который только что пережила. Я ловила его взгляд, пыталась найти хоть что-то, что не покажет мою усталость, но сердце всё ещё стучало бешено, как барабаны во время шторма. Я откинулась в кресло, чувствуя, как каждое напряжение медленно отпускает мышцы, как будто реальность наконец позволяет мне перевести дыхание. Внутри было странное чувство победы — маленькой, дерзкой, почти незаконной, но всё же победы. — Было бы неплохо, — сказал он, улыбка на лице не сходила, а глаза быстро бегали по зеркалам. — Главное, чтобы он не решил устроить нам шоу-погоню. Я скрестила руки на груди, чувствуя тепло от двигателя, запах кожи и бензина смешался с холодом ночи за окном. — Ох уж он… — пробормотала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Пусть Кай и был сумасшедшим, но даже у него были границы. Иногда. Я чувствовала, что в этой маленькой передышке между погонями и угрозами проскальзывала редкая роскошь — возможность дышать. Мысленно прокручивала их встречу, каждый взгляд, каждую шутку и каждое напряжение в воздухе, и улыбалась самой себе — я всё ещё умела держать игру, даже когда сердце чуть не вырвалось из груди. Дорога растягивалась серой лентой, фонари метались мимо, резали ночь, будто проверяли нас на прочность. В салоне постепенно становилось теплее, и вместе с теплом возвращалось чувство контроля, чувство, что я всё ещё в игре и могу разыграть свои карты. Мы то и дело обменивались короткими фразами, смеялись над ерундой, делились кусочками воспоминаний, смутными картинами того, что пережили до этого дурацкого дня ’94. И даже сквозь усталость, сквозь всё, что за нами шло, я чувствовала лёгкое, острое удовольствие — эту свободу быть самой собой, без масок, без страха, с улыбкой на грани дерзости. (Billie Holiday — That's Life I Guess)

***

К утру мы уже подъезжали к Новому Орлеану. Дорога мягко качала меня, и в какой-то момент я незаметно для себя уснула, уткнувшись лбом в подушку, которую хитро утащила с заднего сиденья. Сны были странные, размытые, будто смеялись надо мной, но сейчас я даже не помнила, о чём они были — только ощущение странного, редкого спокойствия. Стефан, как истинный джентльмен, решил не устраивать мне инфаркт внезапным «просыпайся!». Он аккуратно включил тусклый внутренний свет — ровно настолько, чтобы не ослепить меня и не заставить нервничать, но и чтобы я не подумала, что вновь нахожусь в каком-то астральном кошмаре тюремного мира. Я чувствовала тепло его присутствия, тонкое, почти незаметное, и это странно успокаивало. Он чуть наклонился и едва коснулся моей руки. — Ви… — тихо, мягко, почти шёпотом. — Мы почти на месте. Я медленно приоткрыла глаза, моргнула пару раз, пока картинка за стеклом не собралась в одно целое. Утро играло розовыми и золотыми переливами, влажный, тёплый воздух Нового Орлеана уже проникал в салон. В груди закрутилось странное чувство — смесь предвкушения и осторожной тревоги, потому что я знала: город живёт сам по себе, и я ещё не понимала, насколько его ритм будет совпадать с моим. Я лениво потянулась, протёрла глаза и взглянула на Стефана. Он наблюдал за мной с той спокойной улыбкой, будто я тут не полдня храпела у него под боком, а просто слегка позировала для него. Я ощутила лёгкое тепло, которое расходилось по груди, и едва заметное раздражение на самой себе — вот так, снова позволять кому-то видеть свои слабые моменты. — Ну что, готова увидеть новый мир? — спросил он, его голос был мягким, с лёгкой дразнящей интонацией, будто он сам наслаждался моментом моего пробуждения. — Даа-а… готова, — сонно промямлила я, морщась, но тут же улыбнулась, ощущая, как тело вытягивается, словно кот, только что расправившийся на утреннем солнце. В груди потекло тепло, смесь усталости и предвкушения, и на секунду мне захотелось просто стоять здесь и дышать этим воздухом, не думая о Кае, о тюрьме и обо всём остальном. Он тихо фыркнул, прикрывая смешок. — Ладно, не буду тебя мучить, — сказал он, улыбка всё ещё играла на губах, а взгляд был лёгким, но чуть дерзким. — Погнали. Мы припарковались у обочины, двигатель замолк, и я первая выскользнула наружу. Воздух Нового Орлеана накрыл меня влажным, утренним теплом — смесь реки, старых кирпичных домов и чего-то неуловимого… как будто город дышал даже без людей. Я вдохнула глубже, ощущая, как запахи, тепло и лёгкий ветер проникают в каждый уголок моего сознания. Стефан обошёл машину и остановился рядом, внимательно наблюдая за моими движениями. Я чувствовала его взгляд, лёгкий и знакомый, словно тихий щит за спиной. Но внутри меня бурлило желание взглянуть на всё самостоятельно, без его защиты, ощутить город своими глазами, запахами, ощущениями, даже опасностью. И я позволила себе этот момент, маленький, тихий — предвкушение новой главы, ещё неизвестной, но уже настоящей. — Ну? Как тебе Новый Орлеан? — спросил он, не отводя взгляда, будто на самом деле оценивал не город, а мою реакцию. Я уловила лёгкую насмешку в тоне, и это заставило меня внутренне напрячься… или наоборот — расслабиться. — Выглядит.. неплохо, — пробормотала я, всё ещё окончательно просыпаясь, чувствуя, как сон медленно растворяется в густом, влажном воздухе утра. Я вдохнула глубже, и запахи города — пряная сырость, старый кирпич, далекая вода — словно щекотали ноздри и будили тело. А потом хитро прищурилась, чувствуя, как азарт подкатывает к сердцу. — Осталось включить джаз и затащить тебя на танцпол. Я весело хихикнула, подойдя ближе, ощущая лёгкую дрожь энергии, что будто струилась по венам. Пальцы сами собой зацепились за рукав его куртки, как будто проверяли, насколько он реально рядом. — Но сперва… — я щёлкнула его по носу, и лёгкий контакт заставил меня улыбнуться ещё шире, — надо понять, у кого мы «одолжим» домик для ночёвки. Людей всё равно нет, значит можем делать что захотим. Я с лукавой ухмылкой посмотрела на него, и в голове уже рождались десятки вариантов, от самых смелых до откровенно сумасшедших. Казалось, что город сам приглашает к шалостям, а воздух здесь пахнул свободой — редкой и непривычной. Стефан чуть приподнял бровь, явно наслаждаясь моим настроением. Его взгляд, тёплый и наблюдательный, чуть задержался на моём лице, и я почувствовала лёгкое, почти детское удовольствие от того, что смогла его зацепить. — Джаз и танцпол, значит? — тихо рассмеялся он, оглядывая пустые улицы, где ветер шевелил выцветшие вывески и шуршал листвой. — Ты настроена решительно. Это мне нравится. Я заметила, как его улыбка слегка играет на губах, и в душе зашевелилось предвкушение — ощущение, что впереди нас ждёт что-то настоящее, а не пустая имитация. Он на секунду задержал на мне взгляд, тёплый, внимательный, и мне стало странно приятно ощущать, что кто-то видит меня такой, какая я есть, даже если часть этого — игра. — Что ж… могу предложить пару мест, где мы могли бы остановиться. Или… можем просто выбрать любой дом, который понравится. Тут всё равно нет правил. Он ухмыльнулся, и в его глазах мелькнул тот самый заговорщицкий блеск, который я уже знала: смех, который таился в углу губ, и обещание приключений. Я приняла его игру и так же легко скользнула в тон, который он задавал, позволяя себе быть самой собой — дерзкой, насмешливой, немного рискованной. — Ну… — я игриво повела бровью, чувствуя, как лёгкая дрожь в груди отзывается на его присутствие, — могу предоставить выбор тебе. А после пойдём в какой-нибудь бар. Ты. Я. Алкоголь. Джаз. И твой рассказ о том, что тебя связывает с этим местом. Стефан взглянул на меня с тем самым прищуром, в котором читалась смесь интереса и лёгкого вызова. — Хорошо, — он усмехнулся, будто соглашался на сделку, которая могла привести к чему угодно. — Согласен. Только ты уверена, что хочешь услышать все мои истории о Новом Орлеане? Некоторые… — он коротко выдохнул, словно вспоминая что-то неприятное, — могут быть не очень весёлыми. Я уловила тонкое напряжение в его голосе и невольно улыбнулась: люблю, когда он таит что-то за этим спокойным фасадом. Мне тут же захотелось выведать, что именно. Он чуть замедлил шаг, оглядывая улицы, словно выбирал не дом, а настроение. А город… Город жил, хотя в нём не было ни души. Золотой свет раннего утра разливался по мостовой, заливая брусчатку мягким янтарём. Я почти ощущала, как солнечные лучи щекочут пальцы моих ног, едва коснувшись мокрой от росы мостовой. Старые газовые фонари, погасшие к рассвету, всё равно казались тёплыми, словно они хранит всю память города в стеклянных колпаках, отражая солнце. Дома во французском стиле вытягивались вдоль улицы — с чугунными балконами, цветными ставнями, облупленной местами краской и тем странным величием, которое Новому Орлеану шло как любимое украшение. Я ощущала их историю кожей, будто каждое дерево, каждая трещина в штукатурке шептали мне о том, что было здесь раньше. Ни людей. Ни птиц. Ни шагов, ни голосов. Только мы, ветер и музыка — та, что всегда в этом городе, даже если её никто не играет. Я ловила каждую нотку, каждый шорох листьев, прислушиваясь к этому странному, пустынному джазу улиц. — А насчёт бара… — он оглянулся на меня через плечо и подмигнул. — В этом городе всегда есть место хорошему джазу. Найдём что-нибудь. Но сначала — дом. Я прикусила губу, чувствуя азарт и лёгкое напряжение. — Не беспокойся, я уверена, — дерзко подмигнула, — Буду слушать и не осуждать. Мы брели по пустым улицам, рассматривая дома — и, черт возьми, мы были переборчивы, как будто собирались жить тут вечность. Один дом отталкивал жутким кованым забором, другой — крышей с гаргульями, которые в этом мире казались подозрительно живыми. Я ловила себя на мысли, что сердце слегка пропускало удар, когда взгляд цеплялся за странный силуэт или тень на стене. В другой ситуации это бы показалось глупым. Но сейчас… Сейчас эта привередливость вытесняла мысли, что кусали меня, как рой пчёл. Со Стефаном рядом всё превращалось в мягкую мелодию — ту самую, что успокаивала, загоняла пчёл обратно в улей и заставляла хоть на мгновение перестать гудеть в моей голове. Я чувствовала, как напряжение медленно уходит из плеч, как лёгкость постепенно растекается по всему телу, и, черт возьми, это ощущение было почти обжигающе приятным. Мы шли, пока наконец не подошли к особняку, который с первого взгляда приковал моё внимание. Он вздымался над улицей величественно и спокойно — белый, с чёрными ставнями, будто вырезанный из какого-то старого фильма, где всё вокруг будто замедлено и обречено на вечность. Я почти ощущала запах старого дерева и воронёного металла ставней, которые, казалось, хранили в себе истории прошлых веков. Резные колонны напоминали древнегреческие храмы — идеально выточенные, строго геометричные, и в то же время полные жизни, будто каждый их изгиб хранил дыхание времени. Мне невольно захотелось дотронуться, провести пальцами по холодному камню, почувствовать текстуру истории под ногтями. Зелёный сад вытекал за дом, переходя в лес — густой, тишайший, как будто он тоже знал, что мир здесь замер. Ветер лениво шевелил листья, и я почти услышала шепот деревьев: «Здесь можно быть собой». Я остановилась, глядя на табличку.

Дом семьи Майклсонов.

— Кажется… — я хмыкнула, указывая на надпись, — я нашла, где можно остановиться. Сердце дрогнуло от странного восторга: возможность «позаимствовать» этот дом давала ощущение власти, даже в этом странном, пустом мире. Я улыбнулась, повернувшись к Стефану — почти торжественно, будто это была победа. — Ну что, мистер Сальваторе… селимся у королей? — произнесла я с лёгкой игривостью. Стефан замедлил шаг, когда заметил вывеску, и я сразу уловила, как его взгляд метнулся к старому дому — с тем самым неодобрительным выражением, будто он только что увидел неприятное воспоминание, материализованное в архитектуре. — Это… кажется, дом Майклсонов, — произнёс он, и в голосе его проскользнуло сомнение. — Но если в этом мире никого нет, то, возможно, нам стоит задержаться здесь. Вряд ли нас ждут проблемы. Или… неожиданные гости. Я только хмыкнула, и легкая усмешка скользнула по лицу. За время, что я провела в этой мёртвой петле 1994-го, я уже привыкла — здесь можно было «одолжить» любой пустующий дом. Никто не придёт возмущаться. Никто вообще не придёт. И мысль о том, что я могу распоряжаться этим пространством хоть на час, хоть на день, — определенно радовала. Я поднялась по каменной лестнице — кирпично-красные ступени были гладкими, едва блестели будто после дождя, и под ногой отдавали холодом. Дом вблизи выглядел куда привлекательнее: спокойный, выверенный, будто каждая деталь была задумана, чтобы не бросаться в глаза, но цеплять тонким вкусом. Не пафос — стиль. — Вроде бы, выбирать особо не из чего, — продолжал Стефан, вглядываясь в окна. — Мы здесь одни. Если ты хочешь, можно устроиться здесь. Дом большой. Найдём место, где отдохнуть. К тому же… — он бросил на меня короткий взгляд с лёгкой улыбкой, — похоже, мы можем делать всё, что захотим. — Ну да, кроме вызова эвакуатора и заказа пиццы, — усмехнулась я, уже тянущаяся к дверной ручке. Чёрная дверь поддалась слишком легко. Слишком. Будто дом сам знал, что я появлюсь… и был не против. Это ощущение странно кольнуло под рёбра — смесь интриги и лёгкой настороженности. Я даже задержала дыхание, будто ждала подвоха, какого-нибудь призрака с плащом драматичного идиота. Но нет. Лишь мягкий вдох пустоты. Холл оказался… чертовски красивым. Настолько, что я на секунду забыла, что это всего лишь пустая ловушка времени, а не чей-то реальный, живой дом. Высокий, светлый, просторный. Воздух пах чем-то ускользающе дорогим — смесь старого дерева, камня, тонкой пыли, осевшей годами, и чего-то чуть сладкого, будто в доме когда-то стояли свечи с ванилью, и запах до сих пор прилипал к воздуху. Белые стены отдавали мягкой матовостью, как свежий пергамент. Огромные окна в пол затягивал тонкий тюль — молочный, почти невесомый. Он шевелился от лёгкого сквозняка, и на секунду у меня сложилось ощущение, что дом медленно дышит… будто вздыхает, глядя на нас. Каменный пол — холодный, серо-мраморный, с выцветшими прожилками — встречал мои шаги глухим, музейным эхом. Я сразу почувствовала, как холод сквозит через подошвы, поднимаясь по ногам, но не неприятно — скорее отрезвляюще. Словно дом говорил: «Проснись. Смотри внимательно». В глубине холла тянулась маршевая каменная лестница — широкая, плавная, будто созданная для драматичных выходов в вечерних платьях. Поручни — тёмное, идеально отполированное дерево — на вид такие гладкие, что ладонь сама тянулась прикоснуться. Я уже чувствовала, каким бы оно было под пальцами: прохладным, но живым. Я поймала себя на том, что разглядываю каждый изгиб, каждый угол. Как будто ищу следы жизни. Или подтверждение, что мы тут действительно одни. — Красиво, — пробормотала я вслух, и голос почему-то прозвучал тише, чем ожидала. Будто дом требовал уважения. — Ладно, Майклсоны явно знали толк в домах. И всё же, где-то в глубине грудной клетки тихо шевельнулось другое чувство — то самое: «Не расслабляйся». Но я проигнорировала его. Или просто сделала вид. Всё-таки после двух лет в тюремном мире меня сложно удивить… но вот такое — ощущение величия, смешанное с заброшенностью — будоражило так, как я не ожидала. Стефан шагнул внутрь и тихо прикрыл за нами дверь. И от этого хлопка холл стал ещё тише. Слишком тихо. А у меня внутри — наоборот. Гулко. Теплее. Будто сердце решило ускориться просто потому, что в жизни снова появилась тайна, достойная внимания. Стефан уверенно шёл вперёд, как будто уже был здесь когда-то — или как минимум знал, чего ждёт. Я догнала его почти вприпрыжку, скользя взглядом по комнатам, что распахивались по обе стороны коридора. Пыль лежала тонкой вуалью, но казалось, будто в доме не прошло ни дня — только люди исчезли, оставив всё как есть. — Так ты знаешь эту семейку? — спросила я, стараясь говорить непринуждённо, хотя внутри уже чесалась любопытная искра. — Первый раз о ней слышу. Просветишь? Он замедлил шаг, и я сразу увидела на его лице тот самый взгляд — когда он вспоминает что-то не то чтобы плохое… скорее опасное. Как будто память могла укусить. — Семья Майклсонов… — произнёс он осторожно, с тем напряжением, которое обычно держат при слове «мина». — Не уверен, что всё стоит рассказывать сразу. Их история тянется через века. Но если коротко — это очень старая и очень опасная династия вампиров. Они не просто вампиры. Они Первородные. Я невольно остановилась и резко подняла брови. Первородные. Ну зашибись. — Первородные? Ну, отлично, — фыркнула я, скрещивая руки. — Значит, мы живём в домике древней вампирской аристократии. Обожаю. А кого благодарить? Судьбу? Себя? Или мою прекрасную тягу залезать туда, куда нормальные люди даже нос не суют? Стефан тихо усмехнулся — так, будто понял, что я сейчас скорее пытаюсь шутить, чем реально паникую. — Поверь, — сказал он, приподнимая уголок губ, — если бы Майклсоны были здесь, нам было бы не до смеха. Пару раз они встречались на нашем с Деймоном пути. Эти ребята… тяжёлые. Власть, влияние, вечные разборки между собой, контроль территорий. Опасные — это слишком мягкое слово. Я хмыкнула, вздернув подбородок. — Ага, всего-то. То есть в нашем списке теперь: один псих-сифон, две замученные души, бесконечный временной капкан… и дом, который принадлежал семейке древних убийц. Отлично вписывается в общий бардак. Мы поднимались по лестнице, и я чувствовала, как каждая ступень отдаётся в ногах лёгкой вибрацией — будто дом что-то шепчет. Или наблюдает. Но я не дала себе увязнуть в этой мысли. Ещё одного параноидного приступа мне точно не хватало. Мы вышли на второй этаж — свет из больших окон заливал коридор мягким золотом. Тут было тише, чем внизу. Даже воздух казался плотнее — как будто хранил чужие тайны. Мы остановились у двух дверей, стоящих друг напротив друга. Две комнаты. Практически символично: выбирай свою сторону света. Чур я иду в Дневной дозор! — Думаю, эти в самый раз, — сказал Стефан, глядя то на одну дверь, то на другую. Я скользнула взглядом по его профилю… и позволила себе маленькую, озорную, тёплую мысль: Если бы тут были Майклсоны — они бы точно не одобрили наш выбор. Но, чёрт… как же хорошо быть наглой, когда весь мир умер и никто не придёт возмущаться. Я толкнула дверь, и та отворилась с лёгким, почти приветственным скрипом. Я шагнула внутрь — и выдохнула. Комната была не просто большой. Она дышала историей, тишиной, старым уютом, который не должен был выжить в мёртвом мире… но упрямо выживал. Светлые стены, слегка выцветшие от времени, казались теплее, чем должны были быть в пустом доме. Большое окно затянуто белым тюлем, который мягко шевелился от сквозняка — будто кто-то невидимый проходил мимо. На кровать падал бледный утренний свет, делая светло-серое покрывало почти серебряным. Кровать стояла идеально посередине, как центр вселенной этой комнаты. Высокая, мягкая, с тем ощущением, что если лечь — уже не захочешь вставать. И да, с неё прекрасно было видно соседнюю спальню, если обе двери открыть настежь… забавно, как продуманно это выглядело. На полу лежал мягкий ворсистый ковёр — так и тянуло стянуть ботинки и ступить босыми ногами, утонув в ворсе до щиколоток. Я не удержалась: шнурки — щёлк, обувь — долой, и тепло ковра приятно обхватило ноги. Мелочь. Но в этом мире каждая мелочь казалась подарком. На прикроватной тумбочке — забытая кем-то книга. Обложка потрёпанная, страницы пожелтевшие, а между ними — засохший цветок, такой хрупкий, будто стоило дотронуться — и он превратится в пыль. На каминной полке — старые свечи, пахнущие сладковатым воском, словно кто-то гасил их всего пару часов назад, а не десятилетия. Место было пустым. Но не мёртвым. Оно жило чужими воспоминаниями — и странно, но мне это понравилось. — Что ж, — я улыбнулась, бросив ему взгляд через плечо, — будем соседями. Я с шипящим облегчением рухнула на кровать — и пропала в ней. Мягко, глубоко. Боги, после тринадцати часов дороги я могла бы расплакаться от удовольствия. Но ограничилась довольным выдохом и тем, что закинула руку за голову, разглядывая потолок. — Надеюсь, — пробормотала я, — Майклсоны хотя бы оставили тут ванну, в которой можно утопить свою задницу. Стефан усмехнулся. И, разумеется, этот чёртов вампир решил притвориться, что осматривает комнату. Но его взгляд скользнул по мне слишком настойчиво, чтобы я не заметила. Он задержал его на секунду — чуть дольше, чем было бы прилично — и всё же тактично отвернулся. — Соседями, значит, — проговорил он, бросая свои сумки в комнату напротив. — Знаешь… приятно хотя бы здесь позволить себе немного выдохнуть. В его голосе было что-то тёплое. Слишком тёплое для тюремного мира. Слишком спокойное. И, наверное, впервые за долгое время я почувствовала, что дом действительно может быть убежищем. Он прошёл мимо моей кровати к окну, и я поймала его профиль в полумраке — задумчивый, чуть настороженный. Он смотрел на золотистое небо, словно искал там логику, которую этот мир отказывался давать. — Не думаю, что мы останемся здесь надолго, — сказал он тихо, всё ещё глядя куда-то за стекло. — Но сейчас… это место кажется безопасным. Когда он начал раскладывать вещи, я заметила, как время от времени он мелькал в дверном проёме — ровный, аккуратный, будто заправлял форму перед строем. Но краешком взгляда он всё равно возвращался ко мне. К тому, как я беззастенчиво растянулась на кровати, будто дом действительно мой. — Удобно тебе? — спросил он, приподняв бровь так, будто уже заранее готовился к моему очередному цирку. — Дааа… удообноо, — протянула я, переворачиваясь на кровати, будто та была создана исключительно для меня. Мягкость матраса приятно прогибалась под телом, расслабляя те места, которые ныли после долгого пути. Я вжалась затылком в подушку, вытянула ноги. Потом я поднялась на локтях и медленно повернула голову к нему, словно кошка, которой лень, но всё равно хочется поиграть. — А что? Хочешь присоединиться, мистер страшный вампир? Стефан поймал мой взгляд — и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, разбавленное привычной осторожностью. Чёрт, на секунду я даже поверила, что он реально думает. Но, конечно — мистер моральный кодекс. — Ты в своём стиле, — тихо рассмеялся он. — Но думаю, я останусь в своей комнате. Мистер страшный вампир пытается держаться подальше от… искушений. Ох, Стефан… я бы тебе показала, что такое искушение, но ладно. Пусть живёт. Он отошёл, но бросил через плечо взгляд, в котором была и улыбка, и тревога, тщательно спрятанная за ней: — Но если тебе захочется компании или… скажем, немного музыки — я рядом. Его спокойствие всегда действовало странно: мир будто выравнивался вокруг него. Даже здесь, в этом безлюдном аду, он умел создавать иллюзию, что всё не так плохо. — Ну что ж, сам выбрал, — хмыкнула я, провожая его взглядом. — Не захотел попасть в коварные объятия ведьмы. Как будто я бы позволила ему уйти так легко, если б хотела иначе. Я потянулась — мышцы приятно тянуло, по позвоночнику пробежал хруст, от которого я едва слышно выдохнула. Кровать была такой уютной, что моё тело практически растворялось в ней. Но надо хоть изобразить, что я — организованный человек. Или ведьма. Какая разница. Я подошла к сумке, переворачивая какие-то вещи, лениво оценивая, что можно вытащить первым — футболку, шорты, свитер… я никогда не знала, что брать в тюремный мир. Как будто тут есть дресс-код. Естественно, Стефан закончил раньше. Его шаги были слишком тихими, чтобы быть случайностью, и через пару секунд он уже прислонился к моему дверному косяку. Скрещённые руки, расслабленное плечо, лёгкая усмешка — будто застал меня за чем-то забавным. Я подняла на него взгляд, в уголках губ сама собой появилась улыбка. Ну вот. Даже стены не успели остыть, а он уже здесь. Его присутствие наполняло комнату тем странным ощущением… почти безопасности. Или только казалось? В этом мире всё "казалось". Всё было ложью — кроме того, что мы двое здесь по-настоящему. И почему-то именно эта мысль заставила мою грудь подняться чуть глубже, чем обычный вдох. — Ты только не переусердствуй с этими “коварными объятиями”, ладно? — сказал он мягче, чем раньше. В его голосе была смесь усталой заботы и… настороженности. — А то я знаю, ведьмы любят играть… и иногда это заканчивается чем-то не очень безопасным. Я приподняла бровь, чувствуя, как внутри медленно поднимается знакомая волна игривого укола — того самого, которым я обычно проверяю границы собеседника. — Это у вас, вампиров, всё всегда заканчивается драмой, — протянула я, покачав головой. — Ведьмы милые, пушистые и безобидные. Почти. Если не доводить. Если очень постараться, я могу быть пушистой. На пару минут. С большооой скидкой. Он тихо усмехнулся, чуть склонил голову — и снова этот взгляд… внимательный, чуть слишком долгий, будто он пытался понять: играю я или это просто… я. — Если тебе что-то понадобится, я рядом. Вдруг найдёшь что-то… магическое. Или что-то, что лучше держать не одной. Он сказал это словно между делом, но я уловила то, что он пытался спрятать: беспокойство. Лёгкое, тихое. Как от человека, который видел слишком много и слишком мало доверяет этому миру, даже когда он выглядит уютным. Он собирался уйти — я это чувствовала по тому, как он слегка подался назад, но… не двигался. Стоял и смотрел, как я медленно раскрываю свою сумку, роясь в хаосе одежды и каких-то безделушек. Его взгляд буквально ощупывал каждое моё движение. Милый. Он реально думает, что я могу устроить магический фейерверк просто потому что мне стало скучно. Ну что ж. Нужно соответствовать ожиданиям. — Осторожнее, Стефан, — сказала я, медленно оборачиваясь. Пальцы залезли на ворот моей блузки почти сами собой, играя с первой пуговицей. — Ведьма может и пошутить сейчас с тобой. Я поймала его взгляд и едва заметно растянула губы в ухмылке. Потом — нарочно медленно, словно это был ритуал жертвоприношения его самообладанию — расстегнула первую пуговицу. Звук был едва слышным, но в тишине комнаты отозвался почти как щелчок капкана. Его взгляд застыл. На долю секунды — абсолютно без фильтров. Ага. Попался. Он даже моргнуть забыл, и мне стало забавно от того, как честно он растерялся. Стефан — король благородства, мученик морали — стоял и пытался загрузить себе в голову хоть какую-нибудь мысль, кроме той, что я ему подкинула. — Мне нужно переодеваться… — протянула я, чуть наклонив голову. — Останешься на шоу? У него дрогнула челюсть. Настолько мило, что я чуть не рассмеялась вслух раньше времени. Он почесал затылок — жест, который всегда выдавал его смущение сильнее любых слов. — Я… мм… подожду в коридоре… — сказал он, уже резко поворачиваясь. — Так будет… правильнее. Правильнее. Конечно. Мистер «я-слишком-нормальный-для-такого». Он выскользнул за дверь почти бегом — будто я запустила в него огненный шар. Дверь мягко захлопнулась, и только после этого я позволила себе рассмеяться. Смех вышел лёгким, довольным, почти мурлыкающим — и я откинула голову назад, наслаждаясь будто моментом маленькой победы.