– Твою мать, Хитклиф!

– Твою мать, Хитклиф… Я поцеловал его. Грубо, пьяно, смазано. Должно быть, больно. Это не было жестом глубокой любви, не должно было им быть, это являлось нестерпимым, лицемерным желанием замарать этого чистого мальчика. Не сломать — припугнуть. Показать настоящий мир, с его грязью, убогими улицами и жёсткими поцелуями. На застиранном постельном в «Глубокой яме», в полумраке пошарпанного торшера. Он лежал подо мной, такой растерянный, мягкий и до зубного скрежета податливый. Припухшие губы приоткрыты, растрепанные волосы разметались по подушке, в глазах блестит неведомый никому огонь. До ужаса красиво и страшно запретно. «Нельзя» — где-то на задворках сознания шептал рассудок. Выпитый виски оказался громче, гулким эхом отдаваясь в голове. — Джером, пожалуйста, — до тошноты приторно лопотал Хитклиф. Меня начинало мутить. Я не хотел его слушать, не хотел говорить, хотел забиться и забыться. Без сожалений, без слов, эпитетов и метафор. Поэтому заткнул ему рот поцелуем. Жадно смял чужие губы, прикусил нижнюю, почувствовал металлический привкус на языке. Резко отпрянул и оглушительно громко сглотнул. Готье отчаянно вцепился в мои предплечья, неаккуратно потянулся вперёд. Меня прошибло холодное осознание. Мы в усмерть пьяны, сукин ты сын. За картонной стеной протяжно стонал женский голос. Губы непроизвольно скривились в злой усмешке. К горлу подкатил ком презрительной неприязни. Она смешалась с похотью и возбуждением, превратившись в сумасшедший коктейль, стягивающийся в районе солнечного сплетения узел. Ещё есть время остановиться, послать его куда подальше, отправить домой к папаше-банкиру и пятнадцати служанкам, навсегда забыть об этом эпизоде. Может, даже, самому довезти нашего пай-мальчика. Не нашего. Моего. Логическая цепочка стремительно рушилась с каждым его неумелым прикосновением. Сука. Сука. Сука! ...Минуту спустя на нас не осталось одежды. Через пять Готье податливо выгибался, рвано шепча мне на ухо какие-то глупости, умоляя, желая, вожделея. Я ненавидел его за это. Ненавидел за чëртову непосредственность. Ненавидел за то, что от неё у меня срывало крышу, что за неё хотелось оставлять больше багровых меток на нежной шее и хрупких плечах, покрывать ими лопатки и бледную спину, за то, что его голос почти срывался на крик, и за то, что я хотел слышать его чаще. Терпеть не мог эти кристально чистые глаза, в которых хотелось утонуть, эти нелепые, неумелые попытки дотронуться, так яростно мной прерываемые. Дыхание перехватывало от возбуждения, по телу, подобно электрическим разрядам, волнами пробегали мурашки. Слишком быстро, слишком безмолвно, слишком… Когда напряжение дошло до пика, Готье откинулся назад, закусив кровоточащую губу, и его пробила мелкая дрожь. Мои движения стали резче, грубее, напористее, его вдохи – чаще, мельче, прерывистее. На короткую секунду стало так тепло, что я забыл об этой комнате, о том, кто лежит подо мной, и что произошло этой ночью. Что, блять, произошло этой ночью? Что-то над ухом пронзительно гудело, вырывая из тревожного сна. Тяжелая голова отказывалась подниматься, ничтожных сил хватило только, чтобы повернуться к окну. За пластиковой клеткой алел рассвет, рыжей акварелью разливаясь по безоблачному небу. Красиво. Увидев такое, можно даже запамятовать о том, кто ты и что ты. Горьким напоминанием послужит злополучный дятел, безжалостно долбящийся в голову похмельем. Утреннюю идиллию нарушала фигура на краю кровати. Рядом, мирно посапывая, лицом ко мне лежал Хитклиф. Живой и здоровый, к сожалению или счастью. Ночь у нас, кажется, выдалась бурная. Мне потребовалась добрая минута, чтобы понять, что я не сошёл с ума и нахожусь не в подпольном стационаре, привязанный к кушетке и обколотый транквилизаторами по милости Скэриэла, а на дне глубокой ямы, страдающий от похмелья в одной постели с чистокровным. Картина сошлась. Медлить было нельзя. В мыслях крутилось бесчисленное количество планов действий, но я, по обычаю, предпочёл выбрать бегство. На этот раз не своё. Успех ли? – Подъем, Хитклиф. – Я растолкал спящего и успел подумать, что пара тычков в бок и кулак, чуть добродушно не отправленный в его грудь, не принесли мне никакого удовольствия. Пока он спешно собирался, как заключенный под конвоем, не поднимая глаз, я лежал, думая, что ночь прошла неплохо, если не считать того, что большую её часть я благополучно забыл. А еще меня ждал вагон – вернее сказать, эшафот – проблем, спровоцированный этой самой чертовой ночью: начиная путанными объяснениями для Лоу и кончая подтиранием видеозаписей в каждой комнате и на втором этаже. Чертов виски! Чертов Хитклиф! Стоило двери захлопнуться, в неё с прикроватной тумбочки полетел злополучный торшер. Абажур звякнул и десятком осколков рассыпался по ковру, позолоченная ножка откатилась дальше. Я вскочил, чувствуя, что готов выблевать собственные кишки, и, согнувшись в три погибели, прохрипел: – Твою мать, Хитклиф.