Страница 098
12 апреля 2026 г., 13:37
Примечания:
безконтрольное и неприемлемое употребление препаратов может привести к самым разным и злым бабочкам...
https://t.me/SpermHorrora
тг: _Sperm_Horrora
Дорогой дневник.
Сегодня я узнал, что аллергия лечится болью. Или наоборот. Я уже не помню, что было сначала.
В школе, на большой перемене, я стоял у шкафчиков. Не у своего. У своего я никогда не стою, потому что в моем шкафчике только пустота и запах старого хлеба, который мама забыла выбросить. Я смотрел, как Марк открывал свой. Он не заметил меня. Они никогда не замечают. Внутри, среди учебников в обложках и смятых бумажек, лежали две плоские коробочки. Розовые... С белыми буквами в синей рамочке. «Benadryl». Я прочитал. Аллергия. Когда Марк отошел, я сунул их в карман. Рука не дрожала. Красть — это грех, но отец говорит, что я весь — сплошной грех, так что одной кучкой больше, одной меньше.
Я не знаю, зачем я их взял. Наверное, чтобы сделать больно. Мне всегда хочется сделать больно. Сегодня хотелось особенно, потому что утром отец посмотрел на меня как на пустое место. Не зло. Не ласково. Как на стену. Я лучше бы получил по лицу. Пустота хуже.
По дороге домой я свернул за гаражи. Там пахло мочой и ржавчиной. Достал коробочки. Открыл. Таблетки были маленькие, розовые, как драже для кукол. Я высыпал их в ладонь. Двадцать штук. Может, двадцать две. Двадцать две красивых розовых пилюль. Красивое отравление. Я хотел, чтобы желудок скрутило, чтобы меня вырвало, чтобы я почувствовал. Чтобы боль пришла и сказала: «Ты еще жив, Ники, ты еще что-то значишь».
Я кинул их в рот. Проглотил сухими. Они застряли в горле, горькие, как полынь. Я не запивал. Я хотел, чтобы они царапали пищевод. Чтобы было больно.
Сначала ничего не было. Только тишина. Потом мир качнулся. Не как от усталости, а как будто кто-то взял землю за края и дернул. Заборы поплыли. Асфальт под ногами стал мягким, как глина. Я шел, а ноги меня не слушались — они ступали куда-то вбок, вниз, в никуда.
А потом я увидел её.
Дневник, ты не поверишь... Но я поклялся, что больше никогда не буду писать о бабочках. Но она вернулась. Сидела на мусорном баке. Большая, размером с кошку. Крылья у нее были не цветные, а прозрачные, как стекло, и сквозь них я видел ржавые гаражи. А вместо головы — младенец. Живой. С мокрыми волосами и закрытыми глазами. Он спал. Или притворялся. Из его пупка торчала пуповина, и она извивалась, как червь.
Я не испугался. Я подошел ближе. Младенец открыл глаза. Белые. Совсем белые. Без зрачков. И засмеялся. Тоненько, как комар.
А потом заиграла музыка. Я обернулся. Прямо на асфальте, посреди лужи, плясали маракасы. Не люди с маракасами, а сами маракасы. Красные, в крапинку, с нарисованными улыбками. Они тряслись, и из них сыпались не семечки, а мелкие зубки. Молочные. Как у того младенца на блюде в церкви.
Бабочка протянула мне руку. У нее была человеческая рука. Тонкая, бледная, с синими венами. И я взял ее. Дневник, зачем я взял ее? Я не знаю. Но пальцы мои сжались, и мы пошли. Куда — я не помню. Мимо гаражей, потом мимо поля, потом мимо леса. Маракасы скакали следом, гремели, смеялись. Я шел за бабочкой, а в голове у меня было пусто. Абсолютно пусто. Ни страха, ни боли, ни стыда. Только звон. Как после удара колоколом. Помнишь, я писал про колокола? Тогда они играли сами по себе. Сейчас играли маракасы. Наверное, это одно и то же.
Очнулся я, когда уже стемнело. Лежал на спине. Надо мной было небо. Черное, без звезд. Как потолок в моей комнате, только выше. Я приподнял голову. Поле. Пустое поле. Сухая трава колется сквозь рубашку. И на голове у меня — венок. Из ромашек. Живых, белых, с желтыми серединками. Я потрогал его. Лепестки были влажные, как чужие губы.
Я не помню, как надел его. Я не помню, как пришел сюда. Я не помню, куда делись бабочка и маракасы. Может, они улетели танцевать на кладбище. Может, они внутри меня. Сидят в желудке вместе с этими розовыми таблетками и ждут, когда я снова их накормлю.
Встал. Ноги дрожали. Голова кружилась, но тошноты не было. Было только странное спокойствие. Как после того, как напьешься святой воды — вроде бы легче, а вроде бы и все равно.
Я пошел домой. Не к двери. Я знал, что дверь заперта. Родители спят. Или не спят. Им все равно. Я подошел к березе. Она растет под моим окном. Белая, с черными полосками, как зебра. Я лазил по ней много раз. Сегодня руки слушались плохо, кора царапала ладони до крови, но я залез. Открыл окно. Комната встретила меня тишиной. Серый потолок. Серые стены. Моя кровать. Мой стол.
Я сел. Взял тебя, дневник. Рукав у рубашки длинный, но под ним на запястьях старые шрамы розовые, как те таблетки. Я пишу, и пальцы пахнут ромашками и ржавчиной.
А потом я увидел на полке детскую Библию. С картинками. Я не открывал ее много лет. Отец дарил, когда я был маленьким и еще не был сплошным грехом. Я взял ее. Полистал. Картинки цветные, добрые. Иисус с овечкой. Мария в голубом. И пастухи. Они идут к яслям, несут дары.
Я смотрел на их лица. Круглые, румяные, с бородами. И мне стало скучно.
Я закрыл глаза. И представил.
Вместо пастухов — отрезанные головы. Головы насекомых. Большие, размером с кулак. У муравьев — жвала, черные, блестящие, как сапоги отца. У жуков — усы, как нитки. У кузнечиков — глаза-бусины. Они катятся по пустыне, эти головы. Они хотят отрастить себе крылья. Крылья бабочки. Прозрачные, со сквозными дырами. Чтобы полететь.
Куда? На то поле. Ко мне. К мальчику с венком на голове.
Я открыл глаза. Серый потолок. Дневник, они летят. Я знаю. Они летят не к Иисусу. Они летят ко мне. Чтобы сесть на мои плечи, на мои колени. Откусить мои пальцы. Один за другим. С хрустом, как та женщина в церкви отламывала пальчик ребенку. А потом они съедят ромашки с моего венка. Лепесток за лепестком. Любят. Не меня. Они меня не любят. Они любят цветы на моей мертвой голове.
Я сижу и слушаю. В тишине мне слышится гул. Треск крыльев. Скрежет жвал. Они близко.
Надеюсь, они прилетят до того, как вернется отец. Потому что если он увидит венок на моей голове, он скажет, что я опять фантазирую. И ударит. И будет прав. Потому что зачем мальчику, которого Бог не любит, венок из ромашек?
Я пойду лягу. Оставлю окно открытым. Пусть залетают.
Может быть, вместе с ними прилетит та бабочка с головой младенца. И она покажет мне дорогу. Туда, где нет ни школы, ни церкви, ни таблеток. Только поле. И тишина. И другие насекомые, которые не хотят меня съесть, а хотят просто посидеть рядом. Потому что им тоже больно. И они тоже никто.
Но это неправда. Они съедят. Всегда кто-то кого-то ест.
Даже ромашки. Даже венки.
Я устал. Я ничего не помню. Может, никаких таблеток не было. Может, я все это придумал, сидя на стуле. Но рукав испачкан в земле, а на языке до сих пор горечь. И венок. Он лежит на столе. Ромашки уже завяли.
Я не буду его выбрасывать. Положу в Библию, между страниц. Вместо закладки.
Пусть лежит.
Примечания:
https://t.me/SpermHorrora
тг: _Sperm_Horrora
