Тот, кто остался

Вертолёт надрывно ревел, протестуя против того, что ему приходится лететь в эти широты. Низкий, непрерывный гул лопастей отдавался в грудной клетке, тугой ремень впивался в ключицу, а от жёсткого кресла уже ныла поясница. В кабине стоял запах прогорклого масла, резины и гари — за годы он пропитал обшивку, въелся в сиденья, даже в стальной пол, истёртый следами тяжёлых военных сапог. Гэвин не знал, сколько уже летит: время растворилось в турбулентности и перепадах давления, закладывающих уши. В ногах покачивался брезентовый рюкзак — старый, с ободранными лямками и разошедшимися швами. В нём помещался весь его жалкий скарб, собранный наспех: тёплая одежда, потрёпанный блокнот, древний мобильник, аптечка и блок сигарет. Он не ощущал волнения: тревога перед таившейся на острове неизвестностью совершенно его не беспокоила, и вовсе не потому, что Рид смирился с участью, приняв последствия справедливого наказания. Минимальная доза препарата исправно делала своё дело, подавляя малейшие попытки прочувствовать момент. Мысли текли вяло, неохотно пробиваясь сквозь ватную затычку «Прозака». Скорое завершение полёта и грядущее одиночество на необитаемой земле воспринимались как констатация факта, не вызывая ни страха, ни злости. Гэвин безучастно смотрел в мутное стекло, за которым не угадывалось ни горизонта, ни ориентиров — лишь застывшая морская гладь и стелющийся над ней белесый туман. Окружающий пейзаж казался неудачным зимним этюдом, который художник в порыве творческого отчаяния размазал мастихином. Минувшая ночь прошла без сна, как, впрочем, и предыдущая. «Тразодон» перестал помогать несколько месяцев назад, и от препарата пришлось отказаться. Поначалу седативные ещё удерживали от провалов в ночные кошмары, но вскоре и этот эффект сошёл на нет. В часы вынужденного бодрствования Гэвина не покидало фантомное ощущение чужого дыхания рядом или пристального взгляда из угла. Избегая темноты и тишины, он до самого рассвета не выключал торшер и телевизор. Страшнее всего было уснуть, рискуя вновь погрузиться в пучину искажённых прошлогодних воспоминаний, поэтому обычно он просто лежал, неотрывно глядя в потолок и дожидаясь утра, чтобы забыться коротким сном уже при свете дня. Когда внизу начал проступать берег — неровный, обрывистый, с полосами льда и щербинами скал, — Рид лишь мысленно отметил конец маршрута. Никаких эмоций, никаких предчувствий не последовало. Взгляд упёрся в приближающуюся обледенелую вертолётную площадку — прямоугольную асфальтовую заплатку среди снега и абсолютной пустоты. Пилот бросил в микрофон короткую фразу — что-то дежурное о снижении, не требующее ответа. Отстегнув ремни, Гэвин потянулся к рюкзаку и, закинув лямку на плечо, направился к выходу. В запотевшем стекле иллюминатора мелькнуло отражение, но он не стал всматриваться, отведя взгляд. Лопасти ещё вращались, когда шасси коснулись земли, и дверь автоматически отъехала в сторону. Кожу тут же обжёг ледяной, колючий ветер. Ни трапа, ни подножки не оказалось: до земли было около трёх футов, поэтому пришлось прыгать. Приземление прострелило пятки, тяжёлый рюкзак по инерции рванул назад, но Рид устоял. Встречающего он заметил не сразу. Коренастый незнакомец стоял чуть в стороне от посадочной площадки, там, где снег сбивался в плотные гребни. Мужчина был укутан в видавший виды бушлат, застёгнутый до самого подбородка. Ветер трепал седые волосы, выбившиеся из-под вязаной шапки. Обветренное лицо с красными от мороза щеками наполовину скрывала густая желтоватая борода. Пряча руки глубоко в карманах, он молча наблюдал за прибывшим. Смотрел без малейшего энтузиазма — так смотрит человек, привыкший встречать подобные рейсы и давно переставший вникать, кого именно привезли на этот раз. — Кёртис, — громко, чтобы перекричать порывы ветра, представился мужчина. — Мне велели тебя встретить и ввести в курс дела. Голос оказался хриплым и прокуренным. Он не протянул руку, Гэвин не потянулся первым. — Рид. За спиной, взметнув напоследок мелкую снежную пыль, окончательно затихли винты. Кёртис молча развернулся и зашагал вниз, к пересекавшей склон узкой тропе. Подкинув баул повыше, Гэвин двинулся следом. Берцы заскользили по заледенелому насту, но он удержал равновесие. О том, что под ногами вообще есть тропа, напоминали лишь вкопанные в снег железные вешки — ржавые, с облезлой краской, поставленные здесь только затем, чтобы обозначать границы дорожки. — Зима нынче лютая, — бросил Кёртис через плечо. Рид ускорил шаг, чтобы поравняться. — Ветра́ ещё в ноябре взбесились и с тех пор почти не стихают. Слышал, такого даже в восемнадцатом не случалось, а тогда местные метеорологи зафиксировали рекордные сто миль в час. Я сюда за последнее время прилетал раз пять. В тёплое время всё спокойно, но ближе к холодам буквально с ног сбивает. Вертушку порой вообще не посадить, приходится ловить окна в прогнозе. — Пять раз? — нахмурившись, переспросил Гэвин. — Ты не смотритель? — Конечно, нет. Я техник из инженерной группы. Смотритель теперь ты, Рид. Мои поздравления, — хмыкнул он, затем, немного подумав, добавил: — Хотя насчёт «группы» я загнул. Сейчас я один… ну, не считая пилота. Проверяю оборудование на вышке, что-то чищу, что-то перепаиваю. В прошлом месяце управились за пару дней, до этого в основном инструктировали новичков. А сейчас пришлось торчать здесь целую неделю, ждал, пока пришлют очередного бедолагу. Добровольцы сюда почему-то не рвутся. — То есть… ты здесь обычно не живёшь? — мозг буксовал, отказываясь переваривать поступающую информацию. — Вот уж чёрта с два. Раньше как было: прилетел, повозился на станции, если что-то накрылось, — и обратно. А полгода назад спустили распоряжение регулярно снабжать смотрителей провизией. Прежде этим занималось Министерство обороны, пока тут стояли солдаты, теперь же нанимают гражданских и нас стали гонять по полигонам куда чаще. Не то чтобы я этому рад, своих дел по горло. Торчать здесь по доброй воле согласится лишь тот, чья жизнь окончательно пошла под откос… — Кёртис бросил косой взгляд на Рида и осёкся. — Без обид. Жить тут, в общем-то, можно. Глушилка фурычит, дом тёплый, дров для печки навалом, генератор новый. Подвал под завязку забит консервами, воды в бутылках и бойлерах — залейся. Остальное — дело привычки. Гэвин огляделся. По обе стороны простирался лишь снег, перемежающийся сухим кустарником и редкими кривыми деревьями. Серое небо давило на плечи, нависая над самой головой. — Атту, — продолжил мужчина, и Риду пришлось напрячь слух: шквальный ветер уносил обрывки фраз, — самый западный кусок Алеутской гряды. Наша земля, хотя до России отсюда ближе, чем до Анкориджа. Вместе с соседней Киской это единственная часть Северной Америки, захваченная во время Второй мировой. Японцы высадились в сорок втором и удерживали остров почти год. В учебниках об этом обычно упоминают вскользь, парой абзацев… но на деле здесь творилась настоящая мясорубка. Техник придержал шапку, которая чуть не слетела от очередного порыва. — А в сорок третьем мы устроили им «Лэндкрэб» — операцию по возврату острова. Полегло тут дохрена народа — и наших, и япошек. Врага в итоге выбили, но потерь оказалось столько, что многие потом задавались вопросом, стоило ли вообще драться за этот пятачок. Выжившие позже писали, что мороз косил людей не хуже пуль. Место гиблое, и война это лишь подчеркнула. После неё здесь держали наблюдательные посты, радарщиков, затем — базы прикрытия. Сам понимаешь: Холодная война, все дела. А сейчас это просто ледяная пустыня на краю карты. — Охуенное место для отставных психов, — пробормотал Гэвин себе под нос, зная, что за воем шторма его не услышат. Склон постепенно переходил в открытый участок, где ветер, больше не встречая преград, хлестал наотмашь ещё злее. Натянув шарф повыше и пригнувшись, Рид повернул голову, подставляя щёку под колючие хлопья, чтобы те не попали в глаза. Именно тогда его взгляд выхватил в отдалении вытянутое здание с провалившейся чёрной крышей. — Эй! — окликнул он, стараясь перекричать свистящие вихри. — Это что? Кёртис проследил за его взглядом. — Старая казарма. Осталась с тех времён, когда военные держали тут постоянный гарнизон. В мирное время здесь работала метеостанция — человек двадцать на зимовке, летом побольше. Потом ещё береговая охрана стояла. В начале двадцатых всё свернули. Половина здания рухнула лет пять назад после метели, остальное потихоньку догнивает. Не советую там шариться, всё держится на одних соплях. Чёрная громада руин и впрямь казалась тенью войны: обвалившиеся стены, слепые оконные провалы, уродливо торчащие балки перекрытий. Шквальный ветер завыл ещё яростнее, заставляя шагать почти вслепую, прикрывая лица рукавами. — А ты неплохо держишься, кстати, — заметил Кёртис. — Некоторые, ещё не успев спрыгнуть с вертушки, начинают орать, что передумали, и требуют увезти их обратно. Снег не скрипел — он хрустел под ногами, как битое стекло. Ботинки то и дело соскальзывали назад, будто сам остров не хотел пускать их дальше. Гэвин поймал себя на мысли, что и сам бы орал, не будь он под завязку напичкан всей таблицей Менделеева, пребывая в состоянии легального анабиоза. Да и как будто у него вообще оставался выбор. — А сколько их вообще было? — крикнул он. — Смотрителей. До меня. Кёртис бросил беглый взгляд через плечо, поправил шапку и глубже втянул голову в ворот бушлата. Ответил не сразу, в молчании преодолев ещё десяток метров — видимо, взвешивая, стоит ли вдаваться в подробности и пугать новичка раньше времени. — С тех пор как в начале ноября вышку модернизировали и перезапустили с новыми протоколами подавления, — отозвался техник, не сбавляя хода, — сменилось трое. Ты — четвёртый. От поясницы вдоль позвоночника прокатилась лёгкая дрожь — не от пронизывающего холода, не от страха, а от озвученной цифры. На календаре середина декабря: выходит, за какие-то полтора месяца он — уже четвёртый. Но у тех парней хотя бы оставалась возможность свалить, тогда как ему предстояло торчать на острове вплоть до середины апреля. — Первым был старик, ещё старше меня, — заговорил Кёртис. — Прежний сторож с метеостанции. Одиночество для него — как домашний питомец: приручил, выдрессировал и живёт душа в душу. Он помнил те казармы ещё целыми — настолько давно здесь крутился вахтами, изучил за столько лет каждый камень. Но даже этот дед спустя четыре дня сбежал на ближайшем борту снабжения, и пришлось срочно искать ему замену. Объяснил, что здесь всё изменилось и ему жутко ночевать по соседству с… котлованом. Вторым стал отставной моряк. Тот продержался дольше, но запил. Через полторы недели, осознав, что разговаривает с печкой, а та ему отвечает, — сам запросил эвакуацию. Изоляция влияет на людей по-разному. — Ну, а третий? Кёртис тяжело вздохнул. — Третий был… другим. Совсем не таким, как остальные. Как только он спрыгнул с вертушки, я сразу понял: парень не продержится и недели. Молодой, лет двадцати семи, может, чуть старше. Глаза ещё живые, понимаешь? Светлые, ясные. Серые, как здешнее небо. Как сейчас помню, тёмная копна волос и ямка на подбородке — вылитый Байрон. Ещё и вежливый до абсурда. Из тех чудаков, кто говорит «спасибо» даже кофейному автомату за выданный стаканчик. Ни выправкой, ни манерами он совершенно не походил на вахтовика или военного. Я показывал ему всё это: вышку, котлован, дом, лодочный ангар — как тебе сейчас, — и с каждым шагом всё больше понимал: это абсолютно не его место. — И сколько он протянул? — настороженно поинтересовался Гэвин. — Дольше всех из гражданских, — ответил Кёртис. — Почти три недели. Вообще не жаловался — ни на погоду, ни на бытовые условия. Сидел на острове совсем один, но не производил впечатления одинокого человека. Приближался декабрь, метели не стихали — время для вахты парень выбрал самое паршивое. Когда мы с пилотом прилетали доставить провизию, посадить вертолёт было нереально. Приходилось сбрасывать ящики прямо с воздуха у дома, чтобы не глушить винты. А он просто выходил на крыльцо и махал нам рукой. И улыбался, представляешь? Другие от тоски на стены лезли, лишь бы хоть пару минут потрепаться, а этот даже не расстраивался. Гэвин снова поскользнулся, проехав подошвами на пару футов назад, и теперь, отстав, смотрел технику в спину. — Если ему было так заебись, почему он решил свалить? — Он не сваливал. Он пропал. Рид прибавил шаг. — В смысле — пропал? Кёртис остановился, дожидаясь, пока спутник с ним поравняется. Встречный ветер швырнул ему в лицо пригоршню снега, но тот даже не поморщился. — Неделю назад впервые случился сбой. На этой точке появился сигнал. И дело не в том, что это странно или подозрительно — это категорически недопустимо. Главное, единственное и самое важное условие — ручное подтверждение статуса блокировки сигнала. Будь ты хоть при смерти, даже если вышку снесёт ураганом или разверзнется земля и наружу полезет «Нечто» — никого не волнует. Ты обязан во что бы то ни стало подавить сигнал. Это не рядовая антенна и не обычная радиовышка, а элемент интегрированной системы РЭБ, наглухо давящей любые виды широкополосной передачи. Не спрашивай зачем. Я всего лишь инженер, а такие вещи — уровень военной тайны. Суть в том, что до этого пацана никто не проваливал блокировку. Даже тот мужик в белой горячке исправно карабкался наверх и дёргал рычаг. Гэвин не стал перебивать, но где-то глубоко внутри уже заворочалось нехорошее предчувствие. — Сначала мы решили, что на станции накрылось оборудование, а парень не смог справиться своими силами — всё-таки он не технарь. Получилось выбраться только через два дня: погода стояла нелётная. Первым делом я полез на вышку, а там всё в полном порядке: резонанс стабильный, питание в норме, консоль не заблокирована, данные готовы к передаче. Не хватало только одного — чтобы кто-то нажал кнопку и дёрнул рычаг в условленный час. Я тогда взбесился, готов был пацану уши оторвать: геморроя он мне подкинул будь здоров, да и перед начальством конкретно подставил. Мы с Гарретом, пилотом, обошли периметр и заглянули в дом. Печка внутри давно выстыла, помещение промёрзло. Золу никто не вычистил. На столе были остатки засохшей еды и недопитый чай, на диване валялся скомканный плед, а в магнитофоне играла музыка. Создавалось впечатление, что хозяин когда-то вышел за порог буквально на минуту и планировал вот-вот вернуться. Инженер замолчал, собираясь с мыслями. — Мы решили тщательнее прочесать окрестности. На утёсе, прямо за вышкой, нашли воткнутую в снег лопату, — в голосе прозвучала отчётливая тоска. — А к черенку был привязан его шарф. Полосатый, серо-синий. Он бился на ветру — жутко так, по-траурному. У меня аж мороз по шкуре продрал. Думаю, в какой-то момент парень банально не выдержал чего-то, что его беспокоило, и решил закончить всё без лишнего шума. Как я ни пытался, так и не смог представить его со стволом во рту или болтающимся в петле: с вываленным языком и обоссанными штанами. Совершенно не тот типаж. А вот молча шагнуть с утёса, не привлекая внимания, в духе какой-нибудь классической писанины — это вполне в его стиле. Жалко, хотя проблем он нам в итоге оставил выше крыши. — А имя у него хоть было? Даже шторм стих — казалось, ветер выдохся и теперь прислушивался к разговору. — Кеннет, — отозвался Кёртис. — Фамилию не вспомню. В отчётах была, но теперь это не имеет значения. Жаль парня. Я на своём веку многих повидал: солдат, вахтовиков, заядлых отшельников. Одно время обслуживал Бостонский маяк в Массачусетсе, наобщался с тамошними смотрителями. Там, конечно, условия не такие зверские, но суть не меняется: кто-то ломался спустя пару месяцев, а кто-то оседал на годы, намертво врастал в стены — и хоть бы хны. Инженер задумчиво повёл плечом. — Но у остальных была хоть какая-то внутренняя… опора, — продолжил он. — Один замыкается в себе так, что ему и люди не нужны, и одиночество становится безопасным убежищем. Другой спасается верой в Бога — и потому не тоскует. У каждого свой спасательный круг, чтобы не свихнуться, когда вокруг неделями нет живой души. А у Кеннета его не оказалось. Создавалось впечатление, что в прошлом он пережил что-то, что вырвало из груди огромный кусок, но парень изо всех сил делал вид, будто всё под контролем. Эту пустоту он пытался забить чем угодно: книгами, стихами, музыкой. В хижине сутками напролёт играл старый кассетник. Я притащил ему это барахло в один из рейсов, и он так обрадовался, хотя плёнка нашлась всего одна — мой старый добрый джаз. Позже я случайно наткнулся на гаражной распродаже на мешок кассет, и привёз их следом. С тех пор он без остановки гонял по кругу какие-то инструментальные романсы, вообще не вырубая звук. Будто боялся, что стоит только нажать на стоп — и тишина тут же вцепится ему в горло. Видимо, то, что сжирало его изнутри, в итоге одержало верх. Гэвин уставился под ноги. Кто знает, может, пройдёт совсем немного времени, и Кёртис, шагая по этой же тропе с очередным придурком, точно так же бросит через плечо: «До тебя был четвёртый». Тропинка резко взяла в сторону. Подняв голову, Рид не сразу понял, что именно увидел. Справа простирался бескрайний котлован, поначалу казавшийся просто заснеженной впадиной. Он был занесён почти доверху, будто ветра годами сдували сюда снег. Гэвин прищурился — и лишь тогда начал различать детали. Это был не снег. Вернее, не только он. Там покоились тела — нет, корпуса, — припорошенные сверху. Абсолютно голые, лишённые не только одежды, но и базовой имитации кожи. Пустые болванки, похожие на бесконечную партию манекенов из сборочного цеха. Они заполняли котлован до самых краёв. Одни были полностью погребены под сугробами, другие тянулись к небу окоченевшими пластиковыми пальцами, будто силясь выбраться из этой братской могилы. Он не стал спрашивать, а Кёртис не спешил с объяснениями. Гэвин и так догадался, что перед ним. Именно сюда сбрасывали деактивированных андроидов со всей страны. Их сгребали ковшами бульдозеров с улиц и полей сражений, вывозили из лагерей и частных домов, где бывшие владельцы пытались укрывать роботов, рискуя собственной свободой. Всего за год яма заполнилась до отказа. Помимо этого котлована, существовало пять подобных полигонов, раскиданных по островам Аляски. Сжигать сотни тысяч пластиковых тел вблизи мегаполисов считалось политически рискованным шагом, грозящим скандалами и протестами экоактивистов, которые, к счастью для властей, сюда пока не добрались. Скривившись, Рид отвернулся и прибавил ходу. Наконец из снежной пелены проступили очертания забора: высокая ржавая сетка-рабица, натянутая между вмёрзшими в грунт столбами. Сверху дрожали на ветру тугие спирали колючей проволоки. Задрав голову, сквозь лютую вьюгу и рваные занавеси снегопада Гэвин увидел её — башню. Поначалу лишь мутный, чуть более тёмный, чем небо, силуэт. А затем — исполинскую глыбу, выросшую прямо из земли. Она возвышалась точно по центру огороженного периметра: монолитная, целиком отлитая из бетона. Ни окон, ни стыков — лишь пористая поверхность, покрытая изморозью и глубокими щербинами. От этой неприступной громады, казалось, отскакивал даже ветер. Лишь на самом верху, вгрызаясь в обшивку, по кругу расположились огромные раструбы мегафонов. Задержав на них взгляд, Гэвин подумал, насколько же они здесь бесполезны. Даже если бы эти глотки вдруг ожили и заорали, звук всё равно не долетел бы до ближайшего берега, а на самом острове слушать было некому. У подножия темнела железная дверь, когда-то выкрашенная в красный, но давно облупившаяся до бурой матовой шелухи. Кёртис выдернул ключ из нагрудного кармана, отбил ребром ладони наледь с проушины навесного замка и, упершись большим пальцем, принялся с усилием проворачивать его в скважине. Раздался щелчок, и дверь поддалась с натужным металлическим скрежетом. Переступив порог, Гэвин часто заморгал. После слепящей белизны полумрак бетонного нутра показался абсолютно непроглядным — будто на лицо накинули затхлую ткань. Винтовая лестница начиналась сразу. Вмонтированная в стену и насквозь проржавевшая, она напоминала дряхлый скелет башни. Истёртые, изъеденные коррозией ступени стонали под чужим весом, а расшатанные крепления вздрагивали от малейшего движения. Каждый шаг отзывался дребезжащим эхом по всему каркасу: казалось, конструкция собирает последние силы в отчаянной попытке не развалиться. Кёртис же поднимался уверенно. Он не притормаживал, не оглядывался и не прощупывал гнилые ступени, зная этот подъём наизусть. Гэвин старался не отставать. Вскоре он перестал смотреть под ноги и считать пролёты — просто шагал вверх, прижимаясь боком к шершавой стене, казавшейся куда надёжнее скользких перил. Маршрут оборвался внезапно: Рид буквально вывалился на площадку, ощутимо приложившись плечом о дверной косяк. Дышать здесь было намного легче. Воздух стал чище, суше и прохладнее. Спёртый дух сырости и ржавчины исчез, уступив место техническим запахам: пыли, старой резине, оплавленной проводке и перегретому железу. Обзорная площадка на верхушке башни оказалась неожиданно просторной и светлой — круглое помещение по всему периметру опоясывали толстые стеклопакеты. Несмотря на мутный налёт и намёрзшую по краям изморозь, сквозь них отлично просматривался весь остров. Вдоль изгиба стен тянулись пульты, громоздкие металлические шкафы и приборные панели, усеянные мигающими индикаторами. В дальнем конце монотонно жужжал трансформатор. Под тяжестью шагов мягко пружинил решётчатый настил. Гудящие под низким потолком лампы отбрасывали дрожащие жёлтые круги света, выхватывая торчащие из щелей пучки проводов, кое-где туго перетянутых старой изолентой. Инженер уже стоял у главной панели и, заслышав шаги, обернулся. — Ну что, жив? — К сожалению, — выдохнул Гэвин. Сбросив рюкзак на пол, он попытался унять противную дрожь в коленях. Стянул перчатки и потёр нос тыльной стороной ладони — от пыли уже начинало щипать слизистую. Кёртис сдержанно усмехнулся. Судя по всему, этот подъём служил своеобразным обрядом посвящения для новичков, и их реакция никогда не разочаровывала. — Лестница тут — главная достопримечательность, — заявил он. — Никого не оставляет равнодушным. Тот старик с метеостанции, о котором я упоминал, говорил, что она только с виду такая страшная. Скрипит уже лет пятьдесят. Привыкнешь. Главное — не смотреть вниз, отключить мозги и не останавливаться. Первый раз всегда самый противный. Башне нужно время, чтобы к тебе принюхаться. Гэвин мрачно глянул на него исподлобья. — Принюхаться? Я на середине чуть не сорвался в пролёт, так что она могла бы и не напрягать своё чёртово обоняние. Учуяла бы и так. Кёртис неожиданно громко расхохотался, почесав лоб под съехавшей шапкой. — Ничего, бывает. Считай, принял боевое крещение. Моряк вообще мне здесь блеванул — благо я вовремя успел сунуть ему под нос кислородный пакет, — хмыкнул инженер, снова отворачиваясь к панели. — Ладно, слушай внимательно. Это — РЭБ. Станция широкополосного подавления. Глушит абсолютно всё: от спутников до игрушечных дронов на радиоуправлении. Кроет частоты от L- до C-диапазона, плюс гасит остаточные флуктуации в резонансных секторах. Звучит мудрёно, но в эксплуатации всё элементарно. Запомни только одно: подавление сигнала — это не формальность, а твоя прямая обязанность. Кёртис кивнул на пульт — на аккуратные секции, каждая со своей маркировкой, шкалой, контрольной лампой и реле. Гэвин послушно смотрел, но ничего толком не понимал. Лекарства притупляли не только эмоции, но и фокус внимания. Как Рид ни старался вслушаться, чужой голос звучал белым шумом, напоминая нудный курс по конституционному праву, который неизменно ставят первой лекцией тёмным зимним утром. — Эта вышка — узел сети из четырёх станций. Если выпадает хоть одно звено, начинает сыпаться вся структура, — объяснял техник. — Сама по себе автоматика работает пассивно, но раз в сутки требует ручного подтверждения. Выудив откуда-то старую, замасленную памятку, Кёртис расправил бумагу и припечатал её к стене чёрным магнитом. — Каждый вечер, строго с девяти до десяти, без всяких исключений, ты подходишь вот сюда, — он хлопнул ладонью по панели. — И щёлкаешь этим тумблером. Не ошибёшься: он тут один с жёлтым ограничителем. Затем тянешь этот рычаг. Плавно, без рывков. Следишь за индикатором — он должен мигнуть ровно три раза. Не два, не четыре. Строго три. После этого отправляешь ручное подтверждение через консоль — вот эта синяя кнопка. И всё. Две минуты от силы. Но стоит тебе проебаться — купол пропустит внешний сигнал, а это категорически недопустимо. Проверяя, внимательно ли Рид следит за инструктажем, инженер оглянулся и выразительно постучал костяшками пальцев по памятке. — Если вдруг вылетит из головы — алгоритм здесь. Гэвин поморщился: виски пульсировали, будто кто-то долбил ложкой по черепной коробке изнутри. — И что будет, если я хоть раз пропущу? — Вздрючат так, что здешняя лестница покажется аттракционом в Диснейленде, — буркнул Кёртис. — И я, между прочим, стану первым, от кого ты огребёшь. Потому что мне придётся вручную синхронизировать весь каскад: четыре вышки, две из которых в такой ледяной жопе, на фоне которой этот остров — просто курорт в Майами. Уже разгребал это дерьмо из-за Кеннета и повторять не имею ни малейшего желания. Он прищурился, изучая лицо новоприбывшего так, будто пытался разглядеть в его глазах хоть проблеск осмысленности. — Ты точно всё понял? — Понял, — соврал Гэвин, покосившись на памятку. — Жёлтый тумблер, рычаг, три мигания. Синяя кнопка ручного подтверждения. Справился — молодец. Накосячил — лучше сразу сигануть с утёса. Инженер продолжал ему что-то втолковывать, но он уже не слушал, прикипев взглядом к окну. Простирающийся внизу пейзаж казался нарисованным — будто кто-то развернул выцветшую контурную карту в натуральную величину. Проклятый Атту. Ни птиц, ни зверья — лишь метель, снег и яма с пластиковыми отбросами. Отсюда невозможно было сбежать. Остров оказался зажат со всех сторон: с одной — Берингово море, с другой — Тихий океан. Хлопок по плечу вырвал Гэвина из прострации. Обернувшись, он успел лишь заметить, как Кёртис шагнул за порог, бесследно растворившись в полой глотке башни. Снизу донёсся уже знакомый лязг, скрежет и дребезжание. Рид остался один. Протяжно выдохнув, он закинул рюкзак на плечо и двинулся следом. Каждая ступень под ногами дрожала, будто сама лестница сомневалась, выдержит ли ещё один человеческий вес или пора поддаться гравитации и утащить кого-нибудь вместе с собой. Снаружи его тут же окатило дыханием острова, пронизывающим до костей. Гэвин поёжился, успев немного согреться. Кёртис уже ушёл вперёд: его широкая спина в потёртом бушлате смутно маячила вдалеке. Вьюга пыталась отобрать этот единственный ориентир, то пряча фигуру за белой стеной, то размывая её, как голограмму на лагающем проекторе. Но Рид упрямо цеплялся за него взглядом, с трудом переставляя непослушные ноги по скользкой наледи. Догнать инженера удалось лишь тогда, когда тот сам притормозил. Поравнявшись с ним, Гэвин спустил влажный шарф на подбородок. Разминая натёртое лямкой плечо, он прищурился, всматриваясь сквозь снежную завесу. — Да ты издеваешься, — прошептал Рид, отказываясь верить собственным глазам. Перед ним предстал покосившийся дом — если «это» вообще можно было так назвать. Некогда белые доски обшивки, теперь потемневшие от времени и сырости, вспучились и пошли трещинами. Скаты крыши щедро затянул ржавый налёт. Серые окна утратили всякое представление о прозрачности, однако за одним из них всё же теплился тусклый жёлтый свет. Голое крыльцо без перил держалось на честном слове, а прилегающую территорию опоясывал невысокий деревянный забор, утонувший в сугробах. — Дом смотрителя, — объявил Кёртис. — Крыша целая, печка рабочая, электричество от генератора. Если вырубится — жги свечи, пока не починишь, они есть в базовом комплекте снабжения. — Ну прям фазенда, — скептически буркнул Гэвин. — Вижу, на удобствах тут не экономят. — Если тебе нужны выебоны в духе тех, кто называет зассанный подвал лофтом, можешь смело именовать эту халупу аскетичным северным минимализмом. Или рустикой. В городах за такое сейчас бешеные бабки гребут. Экотренд, — хмыкнул инженер, подняв указательный палец. — Сортир на улице, чтобы быть поближе к природе, зато в доме есть душ. Рид недовольно скривился и уже шагнул вперёд, намереваясь оценить масштаб катастрофы изнутри, но инженер перехватил его за предплечье. — Погоди. Сперва покажу ещё кое-что. Потом вернёмся: оставлю тебя обживаться — и двину обратно. Спуск занял не больше пяти минут: ветер подталкивал в спину. Вскоре перед ними предстала тёмная махина. Это был полукруглый ангар, скрученный, казалось, из одного гигантского куска гофростали. Он громоздился у самой пристани, напоминая здоровенного металлического кита, выброшенного на берег. Достав ключ, Кёртис отпер тяжёлый навесной замок. Ворота поддались, и инженер приглашающе повёл рукой, пропуская Гэвина вперёд: — Прошу. Внутри оказалось не так мрачно: скудный дневной свет с трудом, но пробивался сквозь запылённые окна. Под потолком тянулись гнутые металлические фермы, обвитые проводами. Весь пол был загромождён стойками, крепежами, сварочными рамами и массивными тумбами с облупившимися наклейками. Изо рта белыми клубами вырывался пар — будто душа пыталась покинуть тело, но всякий раз нехотя возвращалась обратно. Задрав голову, Гэвин заметил гигантский крюк, мерно покачивающийся от сквозняка, тянувшего из распахнутых ворот. Шагая мимо деревянных армейских ящиков, он вскользь провёл ладонью по одной из крышек. Толстый слой слежавшейся пыли осыпался на пол. Под подошвами ботинок похрустывала бетонная крошка. — Военный ангар, — пояснил Кёртис, и его голос взмыл под потолок, теряясь в лабиринте алюминиевых перекрытий. — Возвели ещё в те времена, когда на острове базировались патрульные катера береговой охраны. Здесь их вытаскивали по рельсам из воды, чистили и снаряжали. Видишь подвесы? — Инженер кивнул вверх. — Там раньше ходил кран: поднимали корпуса, латали, ставили на стапели, а после спускали обратно в воду. Всё работало как часы. Ну, до тех пор, пока было кому отдавать приказы. Гэвин проследил за его взглядом и молча кивнул. — А сейчас? — А сейчас это обычный заброшенный склад. Когда военные ушли, ангар бросили как есть. Слишком дорого разбирать, слишком далеко вывозить материалы. Но, как по мне, приведи тут электрику в порядок да расчисти проходы — и хоть завтра снова принимай катера на ремонт. Строили на совесть. Гэвин безучастно скользил взглядом по помещению, пока не заметил в дальнем конце что-то странное. За баррикадой из деревянных ящиков, старых контейнеров и полуразобранной лебёдки скрывалась грязная занавеска — тяжёлая и плотная, напоминающая брезент. Нанизанная ржавыми кольцами на толстую трубу наподобие ширмы, она отгораживала часть пространства. Подобравшись вплотную, Рид ухватился за грубый край и резко дёрнул в сторону. Оглушительный скрежет ржавых колец прошил тишину ангара. За импровизированной шторкой обнаружилась плотная кладка мешков. Выцветшие, насквозь промасленные, они громоздились почти идеальной пирамидой. Лишь один тюк на самом верху опасно накренился — будто кто-то в спешке пытался его сдёрнуть или же он сполз вниз под собственной тяжестью. Горловина распахнулась, обнажая торчащий тёмно-зелёный рукав. — Что это? Кёртис, остановившийся чуть в стороне, ответил: — Униформа андроидов. Стандартные комплекты: от домашних помощников до коммунальщиков. Поначалу девиантов сжигали прямо в одежде, но экоактивисты подняли вой: «В каждом комбинезоне зашит углеродный след!», «Уничтожение синтетики — вторая экологическая катастрофа после революции!». Обещали разработать программы по рециклингу, выбить гранты… Хотя, если хочешь знать моё мнение, — Кёртис презрительно прищурился, — то они, как всегда, в каждой жопе затычка. Власти им подыгрывали: ввели кучу бюрократического дерьма, выкатили новые стандарты. Каждый комбинезон, каждая перчатка и пуговица — в мешок, под роспись и строгий отчёт. Один сенатор даже предложил раздавать это шмотьё нуждающимся. Я бы с удовольствием посмотрел, как бездомные шатаются по подворотням в светящейся униформе андроидов, пока копы переворачивают каждый чёртов дюйм города в поисках уцелевших машин. Разумеется, всё это барахло предсказуемо начало скапливаться, гнить и плесневеть на складах. Сырость, крысы — короче, от идеи быстро отказались. На «зелёных» дружно забили и снова начали жечь корпуса не раздевая. Устало качнув головой, он подытожил: — А эту партию так тут и бросили, раз уж успели привезти. Гэвин всё ещё не мог пошевелиться, напряжённо вглядываясь в мешок: было ощущение, что в следующую секунду из тёмно-зелёного рукава покажутся белые пластиковые пальцы, а затем и вся рука, чтобы вцепиться ему в горло. Сглотнув, он вернул занавеску на место и, развернувшись, торопливо зашагал прочь, почти срываясь на бег, — пытаясь скрыться от собственного воображения. И лишь теперь он наконец заметил слона в комнате. То, что занимало почти весь центр ангара. Тёмно-коричневый брезент, стянутый толстыми резинками, туго облегал контуры — форма угадывалась с первого же взгляда: лодка. Машинально протянув руку, Гэвин провёл ладонью по натянутой ткани и почувствовал, как сквозь шершавое укрытие проступает ледяной металл. По бетонному полу прошёл сквозняк, отчего край накидки дрогнул — так, будто судно вздохнуло от первого за долгие годы прикосновения. — Малый патрульный катер, — подтвердил Кёртис, прочитав его немой вопрос. — Сам запаковал, когда впервые сюда наведался. Паршиво было бросать технику вот так, на растерзание сырости. Корпус сплошь в трещинах, мотор разобран. Торчит здесь столько, сколько я себя помню. Под капот не совался, хотя руки так и чесались. Когда-то береговая охрана курсировала на нём между островами, но, как база опустела, — всё заглохло. — И что, он никому тут не нужен? — Гэвин постучал костяшками пальцев по скрытому корпусу, вслушиваясь в звук, чтобы понять, насколько глубоко въелась коррозия. — Просто стоит в ожидании своего капитана? — Или утилизатора, — пожал плечами старик. — Хотя вряд ли до этого когда-нибудь дойдёт. У них там на всё один ответ: «транспортировка невыгодна». Говорят, буксировка до материка обойдётся дороже, чем весь этот катер целиком. Ладно, двигаем. Инженер зашагал к выходу. Рид простоял ещё несколько секунд, глядя на тёмный силуэт судна под брезентом, прежде чем побрести следом. Порыв ветра ударил в лицо с такой яростью, будто намеревался выдавить глаза. Его ледяные пальцы забирались под воротник и обжигали горло, перехватывая дыхание. Снег хлестал по щекам, жалил не прикрытый шапкой лоб. И когда сквозь метель вновь проступил дом смотрителя — всё такой же неказистый и хлипкий, — Гэвин был искренне рад его видеть. Кёртис взлетел на крыльцо, толкнул дверь плечом и скрылся внутри. Рид с трудом дотащился до лестницы. Одолев пару ступеней, он зацепился носком ботинка за торчащую шляпку гвоздя и, потеряв равновесие, завалился вперёд. — Чёрт бы тебя побрал… — процедил он сквозь стиснутые зубы, приложившись коленом до искр перед глазами. — Сука! Ввалившись в дом, Гэвин захлопнул дверь и привалился к ней спиной. Зажмурившись, он попытался хоть немного перевести дух. Кёртис тем временем стянул перчатки, рассовал их по карманам бушлата и принялся энергично растирать онемевшие пальцы. — Дом, милый дом. Добро пожаловать, — усмехнулся он. — Твоя новая гостиная, она же кухня. Она же и всё остальное, если не считать спальни и ванной. Гэвин отлип от створки, сбросил рюкзак, ботинки и огляделся. Внутри оказалось на удивление тепло. Комната встретила его тусклым светом чугунной буржуйки, стоявшей в дальнем углу. Видимо, именно её отблески мерцали в окне, когда они пробирались сквозь метель. В топке всё ещё потрескивали дрова, наполняя воздух терпким запахом горелой смолы. Над головой нависал низкий потолок, посеревший от времени и копоти. Стены покрывала тоскливая бледно-зелёная эмаль. Полупрозрачная занавеска на окне была чуть отдёрнута — так, будто кто-то недавно выглядывал наружу, но забыл задёрнуть её обратно. Скрипучий пол был иссечён мелкими царапинами: видно, по нему годами шаркали в тяжёлых рабочих ботинках. — Вода в бойлере, — продолжал инструктаж Кёртис. — Как я уже говорил, электричество тут есть, но, когда метёт, его регулярно выбивает. Холодильника нет. Консервы найдёшь в подвале. Печь добротная, но растапливать её — то ещё удовольствие. Дрова хранятся на улице и сыреют, поэтому приноси заранее, пусть сохнут у огня. Дровяник, кстати, прямо за домом, так что таскать недалеко. Спичек — завались. Плиты тоже нет, поэтому кашеварить и кипятить чай будешь прямо на буржуйке. У окна разместился грубо сколоченный деревянный стол с затёртой столешницей и двумя задвинутыми стульями. Чуть поодаль стоял книжный шкаф, плотно набитый старыми, одинаково выцветшими томами. — Осталось от первого смотрителя, — пояснил Кёртис, проследив за его взглядом. — Можешь смело пускать их на растопку, всё равно только пыль собирают. Личные вещи Кеннета мы вывезли сразу, но в спальне оставили магнитофон с кассетами. Записи там, как я уже говорил, на любителя: парочка радиоспектаклей, романсы, какая-то классика… без понятия, что ещё, сам я это не включал. Но если от здешней тоски начнёт ехать крыша — штука полезная. Всяко лучше, чем сидеть в тишине. Гэвин слушал вполуха. Опустившись на корточки перед буржуйкой, он упёрся локтями в бёдра и протянул руки к дверце. Замёрзшие пальцы болезненно оживали. Взгляд зацепился за стоявший справа от печки диван — жёсткий, узкий, с накинутым поверх тонким одеялом цвета хаки. Точно такими же они застилали койки в общаге полицейской академии. Он слишком хорошо помнил этот ублюдочный материал: грубая шерсть нещадно царапала тело, заставляя кожу адски зудеть. Вспомнилось, как старший сержант шагал между рядами и, стоило ему заметить на сукне хоть малейший залом, — всё тут же срывалось к чёртовой матери вместе с постельным бельём. — Пошли, покажу ванную, — позвал инженер, вырывая Рида из мыслей. Распахнув одну из трёх дверей, Кёртис прошёл в тесную каморку, выложенную унылой серо-голубой плиткой. У стены расположилась квадратная ванна без шторки — глубокая, потускневшая от известкового налёта и покрытая ржавыми подтёками. Над ней нависал душ с перекошенной, прохудившейся лейкой. Слева — раковина: кран оброс минеральной коркой из-за бесконечных протечек. Справа — облупленный радиатор и остатки чужого быта на полке: засохший тюбик пасты без крышки, бритва и кусок мыла, потерявший форму. Всё на выброс. — Под домом пробурена скважина футов на сто пятьдесят, — сказал Кёртис. — Насос качает воду наверх, а бойлер в подвале её греет. Запускается всё из гостиной, у вешалки. Там старый рубильник с одним рычагом, точно не промахнёшься. Минут пять — и пойдёт горячая, правда, с напором как повезёт. Если генератор слетает, нагреватель вырубается вместе с ним, так что, пока не восстановишь электричество, — придётся закаляться. Гэвин скептически оглядел раковину и со скрежетом провернул кран. Из него тут же хлынула ржавая жижа, оставляя на эмали мутные разводы. — Пить отсюда не советую, — мужчина привалился плечом к косяку, наблюдая за Ридом с кривоватой усмешкой. — Даже если решишь сдохнуть, вряд ли тебе захочется страдать от диареи на закате жизни. Питьевая вода в канистрах, будешь таскать из подвала. Хлорированная, дистиллированная — полный набор. Из узкого прямоугольного окна под самым потолком сочился молочный свет. Подняв голову, Гэвин уставился в висевшее над раковиной пыльное зеркало. Отражение оказалось настолько размытым, что не угадывались даже общие черты. Выглядело жутко, будто с той стороны за ним подглядывает кто-то совершенно чужой. — Следи, чтобы слив не забивался. Сантехник сюда по первому звонку не прилетит. И с водными процедурами не затягивай: кольца глубокие, но септик откачивают только летом. Проведя кончиками пальцев по шершавой эмали ванны, Гэвин тут же одёрнул руку — ледяная. — А если я примёрзну яйцами к этому корыту — сойдёт за уважительную причину не тащиться на вышку? Уголок рта Кёртиса коротко дёрнулся. — Если не потащишься — твои яйца намотают на кулак. И вот это тебе точно не понравится. Развернувшись, он вышел в комнату. — В спальне особо нечего показывать: кровать, стол да окно. Сам потом осмотришься, — отмахнулся Кёртис. — Уже темнеет, а нам лететь обратно ещё несколько часов. Покажу подвал — и отчаливаю. Очередная дверь подалась с протяжным скрипом. За ней открывался крутой спуск — хлипкая деревянная лестница. Каждая ступень стонала под тяжестью шагов. Потянуло затхлостью, трухлявыми досками и каменной сыростью. Кёртис дёрнул за цепочку, и под потолком вспыхнула лампочка — жёлтая, покачивающаяся, как старая лампада над алтарём. — Тут всё необходимое, — сказал инженер. — Сроки годности у провизии мы смотрели, но ты всё равно поглядывай на всякий случай. Полки и впрямь оказались плотно заставлены: банки с тушёнкой, фасолью и супами, пластиковые контейнеры с сыпучими припасами — всё выстроено как по линейке. Чуть поодаль высились деревянные ящики, составленные друг на друга на манер штабелей с боеприпасами. — В картонных коробках — крупы, макароны и запаянные армейские сухпайки, — продолжал экскурсию Кёртис. Наклонившись, он похлопал по одной из выстроенных в ряд массивных канистр. — А тут вода. На вкус — как пластик, но тут не до капризов. Прокипяти, остуди — и сойдёт. В ящиках найдёшь свечи, батарейки, порошок. Словом, разная бытовуха. Шагнув дальше, он остановился у генератора — огромного металлического короба. — А теперь самое важное. Подойди ближе и запоминай, — велел старик. — Если генератор вырубается, первым делом проверяй лампу в верхнем щитке. Замигала — плохой знак. Значит, напряжение скачет: либо реле накрылось, либо контакты снова обледенели. Но чаще всего виноват наружный воздухозаборник. Его забивает снегом, нарастает лёд, и мотор тупо задыхается. В таком случае берёшь лопату, выходишь на мороз и сбиваешь корку. Чтобы перезапустить систему, сперва убедись, что всё обесточено. Выдерни рубильник в щитке, иначе ушатаешь подачу. Затем вернись сюда и открой топливный клапан — вон за ту красную ручку. Не до упора, строго наполовину. Выжди десять секунд. И только после этого тяни за стартер — шнур вон там, под кожухом. Дёргать нужно резко, до щелчка. Не завёлся с первого раза — кури пару минут. Не дёргай трос подряд, иначе спалишь катушку. Запасной стартер валяется под лестницей, но он без возвратной пружины, так что наматывать придётся вручную. Гэвин слушал. Или, по крайней мере, пытался. На практике это означало кивать, стоило Кёртису бросить на него взгляд, следить за манипуляциями и всеми силами заставлять себя не пялиться в пустоту, чтобы окончательно не выпасть из разговора. Он ещё толком не переварил инструкцию к той грёбаной вышке, а ему в башку уже впихивали мануал по запуску генератора. Он понимал, что обязан всё это запомнить. Что совсем скоро останется здесь совершенно один. И что по закону подлости этот чёртов агрегат непременно сдохнет посреди ночи: тогда весь ебучий дом погрузится в темноту, оставив его один на один с капризным чудовищем из железа и солярки. Кёртис задержал на нём оценивающий взгляд, прикидывая, осядет ли хоть что-то в этой тупой голове, и тяжело вздохнул. Шагнув ближе, он несколько раз похлопал Гэвина по плечу. — Понимаю, приятель. Слишком много вывалил на тебя за один присест. Если вдруг забудешь порядок — пошарь рукой под генератором. Там валяется руководство по эксплуатации. Развернувшись к лестнице, инженер зашагал наверх, ни разу не оглянувшись. Гэвин зажмурился, всеми силами пытаясь удержать в памяти хотя бы обрывки инструкций. — Щиток… или сначала труба… — пробормотал он, проведя языком по пересохшим губам. — Блять. Рид дёрнул за цепочку. Лампа коротко мигнула и потухла. Стоило выбраться в гостиную, как он обнаружил Кёртиса уже на пороге: тот натягивал перчатки и задирал ворот бушлата до самых ушей. — Ну что, как тебе экскурсия? — В восторге. Вернусь в Детройт — оставлю на Yelp заслуженные ноль звёзд. Инженер тихо рассмеялся. — Я тут ради тебя распинался, а ты хочешь мне всех потенциальных туристов распугать. — Он покачал головой. — Мы прилетаем со снабжением раз в неделю-две, смотря как погода позволит. Есть личные пожелания? — Банка кофе. — Рид равнодушно дёрнул плечом. — И блок сигарет. — Принято, — кивнул Кёртис. Распахнув дверь, он спустился на первую ступень, но напоследок притормозил. — Да, и не забудь: сегодня нужно обновить купол. Строго с девяти до десяти. Ну и это… держись тут. — А у меня есть выбор? Инженер ничего не ответил. Только ободряюще вскинул кулак на прощание и, шагнув в метель, захлопнул за собой дверь. Подойдя к окну, Гэвин провожал взглядом силуэт мужчины до тех пор, пока тот окончательно не растворился в метели. Пальцы сами собой потянулись к костяшкам, царапая и без того саднящую кожу. Он остался один. Мысли путались, не задерживаясь ни на секунду. Каждая всплывала, как рыбина в мутной воде: мелькала серебристым боком, пускала по поверхности круги — и тут же уходила обратно на дно. В висках назойливо пульсировало одно и то же: ты не справишься. Ты не запомнил про сигнал. Ты не знаешь, как перезапустить генератор. Тебя оставили. Бросили. Забыли. Рид сильнее впился ногтями в раны, добиваясь тупой, отрезвляющей боли. Нужно было заземлиться, ухватиться за реальность хоть как-нибудь, но тело наотрез отказывалось подчиняться. Он стоял, будто пригвождённый к дощатому полу, чувствуя подкатывающую тошноту. Ты же этого хотел, да? Хотел одиночества. Чтобы никто не трогал. Чтобы не лезли с советами и жалостью, не твердили, что всё наладится, что нужно жить дальше и что «они бы этого хотели». Желание исполнено: все лицемеры отъебались. Больше никого нет. Гэвин попытался сделать глубокий вдох, но воздух застрял в глотке тугим комком ваты. Мышцы шеи непроизвольно натянулись, затылок ломило, а лопатки сводило так, будто под кожу загнали крюки и вот-вот вздёрнут тело вверх. Он хорошо знал эти симптомы. Горло перехватило спазмом: он начинал задыхаться. Пальцы судорожно вцепились в край стола, побелевшие ногти впились в древесину. Начинается. В голове загудело так, будто кто-то плотно прижал к ушам морские раковины. Лишённая кислорода кровь шумела, сводя с ума. Флуоксетин делал своё дело: химия не позволяла сорваться в полноценную паническую атаку, но при этом лишала возможности выплеснуть всё наружу, прокричаться, освободиться. Вместо животного ужаса — лишь раскалённый ком в груди. Вместо нервного срыва — застрявшая поперёк горла эмоция, не способная ни найти выход, ни раствориться без следа.