Тот, кто остался

Гэвин сидел, навалившись грудью на барную стойку. Навязчивые мысли, тревоги и весь накопившийся за неделю стресс таяли без следа: каждый новый шот стирал их без остатка. Здесь, под грохот басов, от которых вибрировал не только пол, но и рёбра, в кои-то веки можно было позволить себе расслабиться и хотя бы на пару часов забыть о бесконечной нервотрёпке в департаменте. Рядом — своя стая: спецназовцы, ребята из тактической группы Аллена, которых он привык видеть в шлемах, полной экипировке и с карабинами наперевес. Но здесь и сейчас они были обычными молодыми парнями — громкими, раскованными, пьяно гогочущими над сальными шутками и размашисто хлопающими друг друга по спинам. Сам Аллен стоял сбоку — в расстёгнутом тёмном пиджаке поверх футболки, с нетронутым шотом в руке и той самой фирменной полуулыбкой, в которой смешивались уверенность, абсолютное спокойствие и чертовски притягательная харизма. — Смотри, Рид, — пихнул его локтем Робертс, один из парней, с прилипшей к щеке пивной этикеткой. Кивнув на противоположный конец барной стойки, он ухмыльнулся: — Кажется, местные хищницы открыли на нас охоту! Там, в залитом неоном полумраке, действительно собрались четыре девушки, бросавшие в их сторону недвусмысленные взгляды. — Четыре на четыре, — оживился второй, Майерс, зажав детектива с другого бока. — Смотрят так, будто мысленно уже держат нас за причиндалы. Ты бы какую натянул? Чур моя в красном! Гэвин снова покосился в конец стойки — совершенно равнодушно, будто прикидывая расстановку мишеней на стрельбище. Усмехнувшись, он махнул бармену, требуя повторить заказ. — Я бы натянул капюшон и съебался, — заявил Гэвин, — чтобы не видеть, как вас, дебилов, снова обуют на ползарплаты и помашут из такси. Компания взорвалась возмущённым смехом. Кто-то в отместку с размаху хлопнул его между лопаток, и все тут же загалдели наперебой: — Не отмазывайся! Заебал, вечно съезжаешь с темы. Какая в твоём вкусе? — Серьёзно, Рид, ты как Будда по части воздержания. Ты свой острый язык только за зубами держишь или…? — Животрепещущая дилемма: сиськи или жопа? Давай, выбирай! — Сиськи — это эстетика, брат, особенно большие, — мечтательно вставил Робертс, воздев руки к потолку, будто вознося хвалу небесам. — Когда она скачет сверху и шлёпает ими тебя по лицу — это, блять, охуенно. — Херня, чувак, — перебил его Майерс. — Лучше, когда аккуратные и идеально ложатся в ладошку. Вот это — настоящая эстетика! — В ладошке ты свой хер будешь держать, когда Мэнди узнает, что ты по клубам шляешься и на баб слюни пускаешь, — закатил глаза Аллен, но в кураже его уже никто не слушал. — Колись уже: кто? Блондинка? Рыжая с пирсингом? — Да может, он по пластиковым куколкам, вот и морозится! Не стесняйся, я такого, конечно, не понимаю, но говорят, в «Рай» сейчас очереди выстраиваются, чтобы покувыркаться с резиновыми девками. Бармен пододвинул стопку. Коротко выдохнув, Гэвин залпом опрокинул крепкий ром. За долгие годы он научился отбиваться от подобных расспросов шутками, огрызаться или переводить тему. Но чем дольше оставался в одной и той же компании, тем сложнее становилось увиливать от прямых вопросов. — Отвалите уже от него, — пришёл на выручку спокойный голос Аллена. — Вы слышали, что нам опять сдвигают учения на двое суток раньше? Так что, если кто-то рассчитывал напиться в стельку, у вас осталось ровно два часа на пьянку и сутки на похмелье. — Да вы издеваетесь?! — застонал Майерс, в сердцах взъерошив пятернёй короткие волосы. — Что они там курят, когда составляют график? Парни разочарованно загудели, и беседа по привычной колее свернула к рабочим темам: обсуждению тактических аттестаций, грядущих нормативов и новой партии лёгких бронежилетов, которую командование обещало выдать ещё месяц назад. Гэвин старательно делал вид, что чувствует себя абсолютно комфортно. Отделавшись парой уместных реплик для поддержания разговора, он украдкой покосился на Аллена. Понятия не имел, действительно ли тому вдруг захотелось обсуждать службу в самый разгар пятничной ночи, или он намеренно увёл его с линии огня, перетянув внимание на себя. Ясно было лишь одно: подобное происходило не впервые. И уж точно не было случайностью. Аллен наверняка всё знал. Прекрасно понимал, хотя они никогда не поднимали эту тему — ни намёком, ни в пьяных исповедях, ни через двусмысленные шутки. Гэвин скорее облил бы себя керосином и щёлкнул зажигалкой, чем признался вслух, но лучший друг оказался слишком проницательным. Рид вообще ни с кем этим не делился. Эта тайна стала его неприступной крепостью — с глухими стенами, заколоченными окнами и минным полем по периметру. Он возвёл её в детстве, одним летом, когда мать на воскресной службе цитировала Библию «о гнусных делах содомитов». Каждое произнесённое ею слово на годы вперёд определило, чего именно он обязан стыдиться даже наедине с собой. Гэвин не совался в тематические клубы — даже мысли такой не допускал, боясь, что его там узнают. Он не искал отношений и никогда не сохранял чужие номера, сразу же обрубая любые хвосты. Выдрессировал себя не задерживать взгляд на мужчинах, даже если замечал в свою сторону откровенный интерес. Годами лепил из себя другого человека — грубого, резкого и ядовитого, привыкшего бить первым, прежде чем ударят его. Только анонимные чаты. Один вечер, одна встреча, никаких имён и обмена любезностями. Он категорично настаивал на своих условиях, требуя, чтобы с ним даже не пытались заговорить. Лишь удовлетворение потребностей, голый инстинкт — без сантиментов, завтрака и вопросов в духе «у тебя кто-нибудь есть?» или «мы ещё увидимся?». Гэвин убедил себя, что так правильно. Что иного пути просто не существует, ведь стоит только привязаться, почувствовать симпатию, позволить себе хоть на секунду представить, каково это — жить «как все люди», — как защитные шлюзы сорвёт, и тогда наружу неминуемо хлынет всё то, что он десятилетиями закатывал в бетон и давил в зародыше. С малых лет ему вбивали в голову, что правильные отношения возможны исключительно между мужчиной и женщиной — с обручальными кольцами, семейными фотографиями на прикроватной тумбочке и двумя зубными щётками в общем стакане над раковиной. Внушали, что лишь этот священный союз задуман Творцом для продолжения рода, тогда как всё прочее — противоестественный грех, тупиковая ветвь и самообман, обречённый на неминуемый крах. Эта догма была выжжена на подкорке молитвами и поучениями. Впечатана елейным голосом матери, твердившей заученную мантру: «Гэвин, то, что сейчас пропагандируют по телевизору, — это грех. Бог создал мужчину и женщину. И никак иначе». Порой наступали ночи, когда он напивался в своей пустой квартире. Осев на пол и привалившись спиной к дивану, Гэвин стеклянным взглядом сверлил стену. Пытался забыться, утопить тоску в алкоголе, но раз за разом всё оборачивалось против него: чувство вины лишь нарастало. Вины за упущенные лучшие годы, за добровольное одиночество, за ту трусость, которую он так презирал в других и ненавидел в себе. В такие минуты особенно остро ощущалось, как легко и свободно живут другие. Люди всех рас и ориентаций строят свой быт, целуются на парковках, смеются за столиками кафе, держатся за руки в метро — смело, в открытую. Мир давно изменился, никто уже не тыкал пальцами и не кривил морды за спиной, а он всё продолжал прятаться. И как же ему, блять, хотелось того же самого. Не публично, конечно. За закрытыми дверями. Но хотелось просто до одури. Просыпаться по утрам не одному. Чтобы среди ночи кто-то утыкался лбом между лопаток. Чтобы на кухне уже заваривали кофе, пока он бредёт в ванную умываться, настраиваясь на предстоящую смену. Чтобы крепко обнимали после очередного изматывающего рейда, где он рисковал собой. Чтобы искренне за него переживали. Чтобы было ради кого возвращаться домой. Хотелось, чтобы кто-то гладил по волосам — не грубо хватал в темноте во время секса, не трепал в спешке, а перебирал пряди, пока по ящику фоном идёт Супербоул. Хотелось засыпать, ощущая поперёк груди руку близкого человека. Но как, чёрт возьми, строить отношения с тем, кого нельзя представить родственникам? С кем не получится приехать на День благодарения, сесть за один стол и поднять бокалы в кругу набожной семьи? Как? Как реагировать на внезапный звонок брата: «Мы с Нэнси возле твоего дома, пустишь переночевать? Мотались по делам в Детройт, а возвращаться по трассе уже небезопасно», — если в твоей спальне находится мужчина? Что ему ответить? Как оправдываться? Иногда накатывало так сильно, что хотелось выть. Проломить кулаками грудную клетку, голыми руками раздвинуть рёбра — лишь бы выпустить наружу годами гниющую боль, которой давно стало тесно внутри. Если он примет собственную природу и перестанет бороться, то предаст семью. Предаст мать, которая каждый вечер молится на коленях у своей постели о том, чтобы сыну наконец повезло встретить «порядочную женщину». И отца, который гордился тем, как ловко Гэвин перебирает двигатели, помогая ему в мастерской во время редких визитов в Лансинг, но, стоило кому-то по телевизору заикнуться об однополых отношениях, брезгливо кривился, называя тех выродками. Поэтому всякий раз, когда эта сентиментальная слабость пробивалась наружу, он тут же давил её — бутылкой, грубым сексом, пьяными драками. Чем угодно, лишь бы ничего не испытывать. Потому что чувствовать — слишком опасно. Чувствовать — значит позволить себе хотеть большего. А быстрая животная случка заставляла ощущать себя грязным и омерзительным — именно то, что нужно, лишь бы забыть о том, что можно позволить себе любить и поверить, что его могут полюбить в ответ. Так что да, Гэвин берёг свою тайну так, как хранят последний патрон: если кто-нибудь узнает, догадается, уличит — он без раздумий пустит его себе в висок. И он никогда не думал об Аллене в подобном ключе. Никогда. Даже в периоды острого тактильного голода, когда тело изнывало по чужим прикосновениям, а в груди сгущалась эта ебучая щемящая тоска, — не позволял себе порочить его образ. Аллен был ему братом. Ни больше ни меньше. Внезапно барная стойка под его ладонями накренилась. Силуэты людей и блики света начали смазываться. Рид попытался глотнуть воздуха, но горло стянуло невидимым тугим ремнём. Вокруг плясали размытые тени, мечущиеся в цветных клубных вспышках, будто смазанные кадры на длинной выдержке. Чья-то сильная рука легла ему на плечо, удерживая от падения с высокого барного стула. Сквозь вспышки цветомузыки Гэвин с трудом сфокусировался на Аллене. Тот наклонился почти вплотную. Стробоскоп то и дело выхватывал его напряжённое лицо из полумрака. Губы двигались — он что-то повторял, пытаясь докричаться. Гэвин зажмурился. Крепко — до россыпи плавающих мушек под плотно сжатыми веками. Неужели его так развезло с пяти шотов и одного рокса? Он пил куда больше, причём совершенно без последствий, даже без утреннего похмелья. Возраст? Или, может… ему что-то подмешали? Распахнув глаза, Гэвин обнаружил, что Аллен всё так же нависает над ним. Он что-то орал, раздавая окружающим приказы. Но стоило ему склониться ещё ниже, как из-под ворота футболки выскользнули армейские жетоны — старые, с затёртыми краями и глубокой вмятиной прямо по центру. Рид не мог оторвать от них глаз. Они качнулись на цепочке — туда‑сюда, — будто метроном, отсчитывающий такт его нарастающего приступа. Гэвин перестал ощущать пол под ногами, не понимая, стоит ли он на месте или уже проваливается в зыбкие текстуры. Среди этого пиздеца лишь одна мысль обрела осмысленную форму: «Он это уже видел». Слишком хорошо знал этот кошмар. И прекрасно помнил, что последует дальше. Свет от дискошара упал на жетоны и, отразившись от полированной стали, преломился на звеньях цепочки, чтобы тут же ударить прямо по зрачкам. Резануло так, будто в сетчатку вогнали иглу, — и всё вокруг взорвалось белым. Ослепительным, как дуга сварки, как вспышка полароида. Гэвин снова зажмурился. В ту же секунду барабанные перепонки прошил ультразвук. Вцепившись пальцами в волосы и зажав уши ладонями, он сложился пополам, будто это могло помочь и хоть немного приглушить эту пытку. Но невыносимый звон лишь нарастал, сводя с ума. И тогда в нос ударил знакомый запах. Воняло гарью, плавящимся пластиком и дешёвой синтетикой. А поверх всего этого стелился густой смрад пороха и крови. С огромным усилием открыв глаза, Гэвин увидел то, что видел каждый грёбаный раз. Перед ним раскинулась Харт-Плаза — не шумная и живая, какой он помнил её в мирное время, а застывшая в угрюмых сумерках и залитая тревожным светом мигающих светофоров. Снег, похожий на пепел, падал, кружась редкими хлопьями, будто пытался накрыть площадь белым саваном, чтобы скрыть жестокую бойню от чужих глаз. Прямо у его ботинок валялась разорвавшаяся светошумовая граната — выгоревший корпус раскрылся на асфальте острым металлическим цветком, а пронзительный писк от взрыва всё ещё стоял в ушах. Медленно отняв ладони от головы, Гэвин попятился и врезался спиной во что-то твёрдое. Армейский щит. Треснувший по центру, покрытый свежими алыми потёками. Вдоль позвоночника прокатилась дрожь. Тишина вокруг была такая громкая, что буквально звенела. Площадь была сплошь усеяна телами. Люди и андроиды смешались, и уже не разобрать, кто есть кто. Гражданские, роботы и солдаты лежали друг на друге, будто их подняло в воздух и разбросало вокруг мощным торнадо. Алая и синяя кровь. Лужи, разводы, брызги. Гэвин отвернулся, чтобы не смотреть, но взгляд тут же наткнулся на военного, лежащего всего в пяти шагах. Лицом вверх, с проломленным забралом тактического шлема, из-под которого виднелись лишь глаза — остекленевшие, уставившиеся в пустоту над головой. Майерс. Тот самый Майерс, с которым он смеялся в баре буквально… пару секунд назад? Рядом, скрючившись в позе эмбриона и пытаясь обнять себя в предсмертной агонии, лежал Робертс. В уголках его губ всё ещё пузырилась кровавая пена, ресницы заиндевели, а на щеках застыли слёзы, превращённые морозом в ледяные дорожки. Гэвин моргнул. Один раз. Затем другой. Замотал башкой в тщетной попытке вытряхнуть из головы весь этот кошмар. Дыхание перешло в сиплый хрип. Проклятая площадь в который раз отказывалась его отпускать. Снег продолжал идти, равнодушно оседая на лицах убитых. Мертвецы лежали молча и неподвижно, однако Гэвин шкурой чувствовал их немой укор. Каждый из павших знал: Рид — единственный, кто всё ещё стоит на ногах. И осуждал его за то, что он выжил. Нет, всё было иначе. Не совсем так. Напрягшись, он заставил себя вспомнить. Чтобы сбросить этот морок и проснуться, нужно было понять, как всё происходило на самом деле. Кордон по приказу Уоррен. Оглушительный рёв толпы. Шеренги воинственно настроенных андроидов. Закованные в броню спецназовцы в масках. Треск электрических дубинок и сплошная стена щитов. Чёткий приказ не пропускать внутрь никого: ни настырных репортёров, ни гражданских, с криками ломившихся через баррикады и умоляющих своих андроидов отступить, разойтись по домам. Рид был там не один. Зажатый плечом к плечу с военными, он стоял спиной к эпицентру событий. Обезумевшая толпа всё настойчивее сдавливала кольцо оцепления. Над площадью надрывались громкоговорители, захлёбывались полицейские мегафоны, а в ухе безостановочно трещала рация. Слева кто-то выл дурным голосом, справа уже оседал на асфальт раненый солдат, но Гэвин продолжал держать оборону. Он упрямо сжимал щит так, как вдалбливали на инструктажах, как требовал устав — до побелевших пальцев. Бросить строй и отступить было нельзя. Это приказ. Он видел трупы — да. Видел, как Майерс, покачнувшись, осел на снег. Видел, как из-под проломленного шлема начала хлестать чёрная кровь, заливая всё вокруг. Но в реальности его тут же утащили на носилках, и умер он уже в госпитале. На этой площади никогда не было так оглушительно тихо. Это всего лишь сон. Очередной кошмар, подмешивающий яд в обрывки прошлого и искажающий память — будто того, что он уже пережил на том проклятом месте, было недостаточно. Втянув воздух сквозь стиснутые зубы, Рид почувствовал, как бешено заходится сердце, готовое вот-вот вырваться наружу. Он вцепился обеими руками в куртку на груди, сминая ткань до треска швов. И в тот момент, когда боль, панический страх и горечь пересеклись в одной точке, Гэвин закричал. Орал, как раненое, загнанное в угол дикое животное — выл до тех пор, пока не засаднило горло, пока голос не сорвался в хриплый, сдавленный кашель. И вместе с этим кашлем — проснулся. Футболка противно липла к спине от холодного пота, виски блестели от испарины. Воздуха катастрофически не хватало. Он ловил его ртом, жадно пытаясь наполнить горящие лёгкие. Комната утопала во мраке, разбавленном лишь дрожащим светом от растопленной буржуйки. Спустив ноги на пол и упёршись локтями в колени, он принялся раздирать костяшки. Скрёб кожу с такой неистовой силой, будто намеревался дотереть до самой кости, лишь бы вернуть себе ощущение собственного тела. Дыхание постепенно выровнялось. Протяжно выдохнув, Гэвин разом обмяк и откинулся на спинку дивана. Взгляд упёрся в окно напротив, за стеклом которого уже сгустились синие сумерки. Просидев так несколько минут, пока сердце окончательно не сбросило обороты, он сунул руку в карман и, нащупав телефон, разблокировал экран. Почти девять. В запасе оставался целый час, но Рид не имел права рисковать, ведь ещё ни разу не подавлял этот чёртов сигнал самостоятельно. Он даже не был до конца уверен, что правильно помнит нужную последовательность и сумеет быстро разобраться в памятке. Выругавшись сквозь зубы, он рывком поднялся, чудом удержав равновесие. Торопливо натянув берцы и матерясь на шнурки, Гэвин сорвал с крючка куртку и вылетел за порог, застёгиваясь уже на ходу. В лицо тут же вцепился ледяной ветер — хлестанул так, что моментально отрезвил и окончательно привёл в чувство. На последней ступеньке он снова умудрился зацепиться за тот же гвоздь, едва не растянувшись у самого подножия. Гэвин шагал, низко пригнувшись и натянув шарф до переносицы. Ботинки скользили, мёрзлая крошка хрустела под подошвами. И вдруг его посетила стрёмная мысль: если он сейчас оступится, подвернёт ногу или, поскользнувшись, приложится виском о ледяную глыбу, — его никто не найдёт. Никто не услышит. Никто не поможет. Осознание подлинного масштаба этого пиздеца настигло только сейчас. По дороге сюда он думал, что самое страшное в этой ссылке — перспектива остаться без собеседников. Но теперь, под этим иссиня-чёрным небом, на котором даже звёзды будто попрятались, не желая иметь с ним ничего общего, он понял: одиночество — это не когда тебе не с кем потрепаться. Одиночество — это когда некого позвать на помощь. И впервые за очень долгое время он почувствовал эмоцию, которой, по всем правилам, у него давно не должно было остаться наяву. Страх. Остановившись посреди тропы, очерченной штырями с красными лентами, Гэвин понял: он забыл принять вечерние таблетки. Его вырубило на диване сразу после ухода Кёртиса, потом накрыл кошмар — и всё. Он мог в любую секунду потерять контроль. Если прямо здесь шарахнет приступ и он не сможет быстро оклематься, то замёрзнет насмерть в первый же, сука, день. Гэвин передёрнул плечами и упрямо двинулся дальше — туда, где на фоне снежных туч, скрывших луну, уже проступал мрачный остов вышки. Доковыляв до ограждения из рабицы, он ухватился за промёрзший металл и рванул калитку на себя. Ржавые петли взвизгнули, и створка распахнулась, с лязгом ударившись о сетку. Шагая к башне, Гэвин выудил из внутреннего кармана связку, выбрал нужный ключ и вогнал его в скважину. Замок щёлкнул и нехотя поддался. Если днём эта бетонная херня хоть как-то втягивала скудный пепельно-серый свет через открытую снизу дверь, то сейчас внутри царила абсолютная темень. Достав телефон, Рид включил фонарик — холодный луч прорезал мрак, высветив облупленные ступени с бугристыми наростами. Собравшись с духом, он начал медленно подниматься, стараясь жаться боком к стене и гнать от себя мысли о том, сколько лет эту конструкцию никто не обслуживал. И о том, как легко сорваться вниз, если хоть одна из проржавевших перекладин не выдержит его веса. Стоит лишь потерять равновесие, сделать одно неверное движение — и падение окажется недолгим, но последним. И дай Бог, если ты вообще существуешь, сдохнуть сразу, напоровшись на острую трубу в груде хлама, а не замёрзнуть там, на самом дне, с переломанным позвоночником. Наконец впереди замаячил выход — зияющий проём, ведущий на верхнюю площадку. Ступив на последнюю перекладину, Гэвин буквально вывалился наружу. Он вслепую щёлкнул выключателем. Над головой вспыхнула и зажужжала лампочка. Её свет залил приоткрытую дверь трансформаторной будки, мотки ветхой проводки и ржавый решётчатый настил, скрипящий под ботинками, будто протестуя против его присутствия. Гэвин подошёл к главной панели и тупо уставился на неё, упёршись ладонями в её края. Подняв голову, чтобы свериться с пришпиленной памяткой, он вдруг поймал своё отражение в панорамном стекле. Оттуда на него смотрел человек, которого Рид совершенно не знал. Или, вернее сказать, не желал узнавать. Щетина отросла, превратившись в неряшливую клочковатую бороду. Лицо осунулось и приобрело землистый оттенок, а под глазами залегли глубокие синие тени. Потрескавшиеся губы казались абсолютно бескровными, а волосы напоминали пожухлую траву, выгоревшую на августовском солнце. Гэвин выглядел не просто паршиво. Он выглядел именно так, как чувствовал себя внутри. Но хуже всего был взгляд. Пустой, стеклянный. Безжизненный. Внезапно накатил жгучий стыд. За то, до какого состояния себя довёл. За то, во что превратился. Когда-то дерзкий и громкий, теперь он стал лишь собственной бледной тенью. Гэвин заставил себя сосредоточиться на работе и склонился над панелью. Нижняя часть пульта оказалась утыкана рычагами и тумблерами, способными, по ощущениям, запустить баллистическую ракету. Вся конструкция выглядела так, будто её демонтировали с подводной лодки времён холодной войны и приволокли прямо сюда. Никаких сенсорных панелей или интуитивных интерфейсов — лишь холодные металлические рёбра и выпуклые зелёные мониторы. Чёрт бы побрал эту вышку. Снова выудив телефон из внутреннего кармана и нервно покрутив его в пальцах, Гэвин мельком посмотрел на экран: оставалось ровно двадцать минут. Сделав глубокий вдох в попытке взять себя в руки, он потянулся к рукояти с облупившейся жёлтой меткой и с силой рванул тугой рычаг вверх. Свет на панели дрогнул, а где-то в недрах пульта щёлкнул и заурчал скрытый привод, отбивая ритм по реле. Затем детектив наклонился, отыскивая глазами крайний переключатель — тот, что по логике шёл вторым в нужной последовательности. Он дёрнул его на себя, чудом не задев ребром ладони соседнюю кнопку. В ответ зелёная лампочка трижды мигнула — коротко и с выверенными интервалами. — Давай, сука… — процедил Рид себе под нос. Пальцы нащупали в самом низу прямоугольную клавишу, чем-то похожую на пробел. С усилием вдавив её в панель, он замер в ожидании. Механизм отозвался не сразу: внутри утробно загудело, клацнуло, а затем раздался короткий писк, и индикатор загорелся стабильным зелёным светом. Получилось. Рид выпрямился, чувствуя, как ноет сведённая от напряжения поясница, и провёл тыльной стороной ладони по сухому лбу. Всё это скопление рычагов, ламп и датчиков посреди круглой площадки казалось не просто архаичным, а каким-то сюрреалистичным — будто он пытался поднять в небо летающую тарелку. Прежде чем начать спуск, он бросил взгляд через плечо на трансформаторную будку, пытаясь припомнить: была ли дверца приоткрыта с самого начала? Но, сколько ни напрягал память, так и не смог вспомнить и отвернулся. Наверняка Кёртис что-то здесь проверял и забыл запереть. Обратный путь давался проще — метель будто смирилась с тем, что так и не сумела сбить его с курса, и теперь недовольно затаилась, лениво гоняя по насту снежную крошку. Спускаясь по хрустящей тропинке, Гэвин с каждым шагом ощущал, как напряжённые мышцы постепенно отпускает, как лопатки отлипают от позвоночника, а плечи наконец опускаются. Напряжение спадало благодаря осознанию пусть небольшого, но успеха: пульт не коротнул прямо под руками, купол всё-таки обновился, и главное — он справился. За минувший час, вместивший в себя этот проклятый марш-бросок от дивана до вершины башни, Рид пропустил через себя такой шквал эмоций, какого, кажется, не испытывал за весь прошедший год терапии. Гэвин никак не мог понять, как умудрился пропустить приём лекарства. Несмотря на то, что он самовольно, без контроля специалиста, снизил дозу, настолько реалистичных кошмаров не случалось уже давно. Всего один вечер. Один забытый «Прозак» — и что-то внутри уже разболталось. Мысли всё так же бессвязно роились, сталкиваясь друг с другом, но теперь они начали выстраиваться в один мучительный вопрос, от которого некуда было спрятаться: имеет ли он вообще право заглушать боль? Имеет ли право на облегчение, приходящее после таблеток? На безопасный кокон, в котором не снится ровным счётом ничего, а жизнь течёт спокойно и безразлично ко всему? Рид замедлил шаг, но не остановился. Он выжил. Он, блять, выжил. А они — нет. И каждый раз, когда он горстями глотал таблетки, его накрывало чувство вины. Казалось, вместе с душевной болью он стирает и всё остальное: яркость общих воспоминаний, звучание их голосов. Всё выцветало, как на старой фотографии. Если он всё это забудет, то что тогда останется? Пустая оболочка, жующая медикаменты по графику? Он обязан помнить. Обязан чувствовать. Обязан страдать — за всех них. Пусть каждый кошмар, каждый срыв и каждый приступ станут его расплатой. Как он может спать спокойно, зная, что вместо него погибли такие люди, как Крис? Парень вечно улыбался и хвастался снимками сына, которые по старинке носил в потёртом бумажнике. Его жена, совсем молодая и когда-то беззаботная, теперь осталась один на один с ипотекой на дом, маленьким ребёнком и долгами. Гэвин знал, как сильно Миллер их любил. Понимал, что пацан теперь будет расти рядом с безмолвным портретом на комоде, год за годом слушая ебучую отговорку: «Дэмиан, ты должен гордиться: папа отдал жизнь за страну». Власти могут сколько угодно рассылать благодарственные письма и вешать памятные доски в парках, но ребёнку на это плевать. Ребёнку нужен отец, читающий сказки перед сном, а не героическая гравировка на граните. Без таблеток ожил и образ Аллена, который почти не приходил к нему во снах. Аллен. Человек, всегда находивший нужные слова, даже если сам был на взводе. Он ухитрялся держать в памяти не только схемы тактических операций, но и каждую мелочь: у кого из команды беременна жена, чей отец прикован к больничной койке, кого лучше оставить в арьергарде из-за старой травмы — даже если боец не жаловался и рвался в самую гущу. Мать Аллена, лишившаяся речи после инсульта и оставшаяся без единственной опоры в виде сына, теперь коротает дни в государственном пансионате. Там ей накидывают на плечи вязаную шаль и тоже читают сказки о героизме. А её глаза смотрят в пустоту, ведь тот, кто привозил любимые жёлтые цветы, с кем она проводила субботние вечера у телевизора и кого так преданно ждала, теперь лежит в сырой земле, укрытый флагом, который согревает лишь тех, кто его вручает. Аллен заслужил право на жизнь, ему было ради чего и ради кого оставаться. Он был выдающимся человеком, а не куском бесполезного дерьма, как Гэвин. Вспомнился Майлз Уилсон и надрывный крик его отца на похоронах. Он кричал так, будто его разрывали на части прямо там, на кладбище, на глазах у онемевшей толпы. Кричал бы его отец так же? Вряд ли. Они с матерью стояли бы у могилы, облачённые во всё чёрное. Вместо рыданий мать роняла бы скупые слёзы, которые положено утирать накрахмаленным платком, и обменивалась бы с прихожанами дежурными цитатами из Писания. Для них искреннее горе семьи Уилсон было бы лишь актом возмутительной несдержанности, оскверняющим святость обряда. Родители предпочли бы превратить похороны сына в торжество собственного благочестия, чтобы на снимках для церковного сайта выглядеть семьёй, покорно принявшей волю Господа. Гэвину порой казалось, что у него есть ангел-хранитель — иначе как объяснить, что он до сих пор жив? Весь минувший год он намеренно и методично нарывался на смерть, выискивая её любыми путями, лишь бы не своими руками. Он напрочь перестал думать о безопасности и здравом смысле. В феврале, преследуя девианта, он сорвался с пожарной лестницы: тот наступил ему на пальцы, и Гэвин полетел вниз со второго этажа, приземлившись на груду картонных коробок. В мае полез без табельного разнимать толпу громил в самом захолустном кабаке на окраине Детройта. Любой нормальный коп первым делом вызвал бы подкрепление, а он просто вклинился между кулаками, размахивая значком. И сколько ещё было таких скользких крыш, тёмных переулков и безрассудных рисков — всё ради того, чтобы кто-нибудь наконец поставил точку вместо него. Однако каждый раз Гэвин выкарабкивался — потрёпанным, злым, но живым. Пиздец как хотелось сдохнуть. Просто чтобы больше не болело. Чтобы исчез этот утренний ком в горле и перестали саднить шрамы под рёбрами. Коннор, сука, даже тут ухитрился ему поднасрать: перебил всех близких, а его — оставил. И сколько бы Рид ни прокручивал это в голове, факт оставался фактом: если бы он умер вместо любого из офицеров департамента, у его родителей остался бы второй сын. У него был старший брат. Нормальный. Со стабильной, хорошей работой. С детьми, которые рисовали бабушке кривые домики и хвастались по видеосвязи. С женой, умевшей запекать индейку и всегда готовой угостить пирогом новых соседей. Брат считался гордостью семьи, надёжной опорой для отца и главной радостью матери — тем самым образцом, глядя на который люди в приходе кивают: «Вот каким должен быть настоящий мужчина». Гэвина никогда не упрекали открыто, но он чувствовал, что был для них разочарованием, не оправдавшим возложенных надежд. И если бы он погиб — они бы оправились. Поставили бы на камин рамку с его снимком в форме — рядом с такой же фотографией дяди Джорджа, который, согласно семейным легендам, прошёл Афганистан, но был убит в Сирии. Лишь много лет спустя, копаясь в архивах, Гэвин выяснил правду: тот служил рядовым патрульным в Лансинге, и во время ночного дежурства его сбил и протащил на капоте старого «Цивика» торчок, закинувшийся метом. Тем не менее в память о них двоих ежегодно накрывали бы стол, зажигали свечу и внушали внукам, что их дядя Гэвин был героем. Наверняка сочинили бы какую-нибудь благородную байку, чтобы всё это выглядело достойно. А теперь, вместо того чтобы висеть на стене гордым портретом, он — гнилой зуб, который так и не выпал. На горизонте показались жёлтые окна. Гэвин настолько глубоко погрузился в свои мысли, что не заметил, как почти дошёл до нового «дома». Глядя на этот тёплый свет в морозной ночи, он вдруг вспомнил свой самый первый визит к психологу — официальный, по предписанию капитана. Это случилось тогда, когда Рид сорвался и дал журналисту в нос за идиотский вопрос о том, каково это — видеть, как весь твой отдел вымирает за считаные дни. Сразу после революции Гэвин напоминал оголённый провод: заводился с пол-оборота, кидался на коллег — таких же потерянных, измождённых и обессиленных. Не ел. Почти не спал. Как-то раз в кабинете Фаулера он в порыве ярости разметал по полу папки, сшиб поднос с кофе, а затем просто рухнул на стул, спрятав лицо в ладонях, и долго молчал. Капитан закрывал глаза на эти выходки, но после стычки с журналистом чаша его терпения переполнилась: Рида буквально за шкирку впихнули в кабинет психотерапевта. Он не стал спорить, не огрызался и не пытался уклониться. Послушно являлся на сеансы: сначала еженедельно, а позже — дважды в месяц. Усаживаясь в проветриваемом помещении с красной кушеткой, детектив, не выбирая выражений, вываливал наружу всё, что копилось внутри. Он говорил о мертвецах. О застывших лицах, стоявших перед глазами. О вони палёного пластика, осевшей в глотке и не исчезающей, как бы он ни старался перебить её алкоголем. О руках, ходивших ходуном при каждой попытке закурить. О звуках, что по ночам грохотали в голове громче любых спецэффектов в навороченных кинотеатрах. О том, как стёрлась грань между сном и реальностью, и о том, как он причинял себе физическую боль, лишь бы заглушить душевную. Психолог — женщина под шестьдесят с голосом, напоминающим шелест бумаги, — никогда не выказывала жалости. Именно в этом Рид нуждался больше всего. Она просто давала ему выговориться, не перебивая. А когда очередная тирада о бессмысленности существования наконец иссякла, она положила перед ним рецепт. Базовый курс антидепрессантов с лёгким седативным эффектом. Гэвин тогда лишь кивнул и вышел из кабинета со странным чувством, будто ему вручили нечто среднее между спасательным кругом и кандалами. Врач предупреждала: чудес ждать не стоит. Будет непросто, а в первую неделю может накрыть даже сильнее прежнего, но со временем отпустит. Так и случилось. Спустя две недели он перестал просыпаться в поту. Через месяц — прекратил срываться на окружающих. Через два — перестал чувствовать вообще. А позже, терзаемый муками совести, самовольно снизил дозировку. Ему было жизненно важно иногда видеть эти кошмары, чтобы не забывать, однако полностью бросать курс он не решался. Каждый вечер Гэвин принимал «Прозак», сознательно используя его побочный эффект в виде бессонницы. «Когда-нибудь, Гэвин, вы почувствуете, что стало легче, — говорила врач, расстегнув нагрудный карман халата и достав оттуда тонкий ежедневник. — И, возможно, решите, что пора завершать терапию. Это нормально. Однако прекращать медикаментозную поддержку можно только под наблюдением врача. Мы будем снижать дозировку поэтапно — в среднем раз в неделю. Первое время будет непросто: готовьтесь к раздражительности, возвращению навязчивых образов и резким перепадам настроения. Возможны даже физические проявления — головная боль, мышечная слабость или онемение конечностей. У вас посттравматическое стрессовое расстройство средней тяжести, с этим можно работать. Препарат, который вы принимаете, относится к группе селективных ингибиторов обратного захвата серотонина. Он не просто даёт успокоительный эффект, а поддерживает стабильный уровень нейромедиаторов в синапсах. Когда доза начнёт падать, организм испытает стресс. Это называется синдромом отмены. Всё это временно. Главное — выдержать первые четыре недели. И, Гэвин, вы должны будете пройти через это на трезвую голову. Алкоголь лишь усугубляет депрессию. Он создаёт иллюзию избавления, но на деле роет яму ещё глубже. Если сорвётесь даже на последних этапах — перечеркнёте всё, чего мы достигли». На один из плановых приёмов он явился чуть раньше времени, но вместо доктора Рейни в её кресле сидел молодой мужчина: прилизанный, в белоснежном халате, с планшетом, на экране которого маячило открытое окно его истории болезни. — Мистер Рид, я доктор Хилл. Ваш прежний терапевт перевелась в другой округ. Я бы хотел начать с чистого листа, если вы не против. Расскажите, как вы себя чувствуете. С самого начала, хорошо? Гэвин с минуту сверлил его взглядом, всем своим видом давая понять: никакого листа, ни чистого, ни грязного, не будет. Затем он молча развернулся на пятках, вышел за дверь и больше в тот кабинет не возвращался. Но лекарства принимать продолжил — с переменным успехом, и всё же. Он щурился, продираясь сквозь снегопад и не отрывая глаз от дрожащего жёлтого пятна впереди — окна, обещавшего долгожданное тепло. Скоро он окажется внутри, в тишине. Заберётся под старый плед на скрипучем диване рядом с буржуйкой, распутает наушники и будет пялиться в потолок, лишь бы снова не провалиться в сон. Возможно, всё это не случайно. Может, сегодняшняя забытая таблетка — не просто проёб, а знак, что пришло время. Пора рискнуть и отказаться даже от минимальной дозы. Этот вечер хоть и выбил его из седла, но не прикончил. К тому же должно быть не так тяжело, ведь последние месяцы он уже снижал концентрацию препарата, переходя с трёх приёмов на один. Нужно учиться справляться самому. Рид так задумался, что не сразу заметил, как сошёл с тропинки. Снег под ботинками стал рыхлее, а потом Гэвин споткнулся, но устоял на ногах. — Да блять… Обернувшись, он попытался разглядеть металлический штырь, на который наверняка напоролся, однако под ногой не оказалось чернеющей арматуры — лишь ледяная кочка, поблёскивающая под тонким слоем снега. Он сунул руку в карман, вытащил телефон и, стянув перчатку зубами, онемевшим от холода пальцем нажал на иконку фонарика. Резкий свет заставил его поморщиться, и поначалу он не разобрал, на что именно смотрит. Присев на корточки и склонив голову к плечу, Рид смахнул ладонью порошу. Лишь когда зрение привыкло к ослепительной белизне, он отпрянул. Из груди вырвался судорожный выдох: перед ним лежал корпус андроида. Лицом вниз, абсолютно белый, глянцевый, покрытый коркой ледяного налёта. Гэвин невольно коснулся свежих ран на руках. Заставил себя дышать — медленно, глубоко, с трудом вспоминая технику: вдох носом, затяжной выдох ртом. Нужно нащупать точки опоры. Заземлиться. Понять, сон это или реальность. Котлован остался далеко позади — как машина вообще могла оказаться у самого забора? — Это просто корпус… всего лишь кусок пластика, — шептал он. Когда удалось побороть приступ паники, Рид убедился, что перед ним не продолжение кошмара, а обычный мусор, который никто не удосужился убрать. Помедлив, он нервно сглотнул и для верности пнул находку носком ботинка, желая окончательно удостовериться, что эта тварь не дёрнется. Корпус, вросший в ледяную землю, даже не шелохнулся. Гэвин не заметил его ни во время экскурсии с Кёртисом, ни по пути на вышку. Впрочем, это неудивительно: сугроб мог скрывать пластик целиком. Лишь сейчас, оступившись, он сбил верхний слой, будто сдёрнул покрывало с мертвеца. Скорее всего, жестянка выпала из вертолёта, когда остальных сваливали грудами там, за склоном. Покачав головой, он сунул телефон обратно в карман. Натянув перчатку, детектив направился к крыльцу, то и дело оглядываясь через плечо ради собственного спокойствия.