Тот, кто остался

Ранняя осень в Канаде выдалась по-особенному тёплой. Солнце щедро лилось сквозь высокие панорамные окна кафе, согревая полированную древесину столешниц. Воздух в зале был густо пропитан дразнящими ароматами свежесваренного эспрессо, сладковатой пряностью базилика и тягучим, сытным запахом плавящегося в печи сыра. Лавируя между тесно расставленными столиками, официантки в тёмно-красных фартуках ловко балансировали тяжёлыми подносами, а звон керамической посуды сливался с негромким, расслабленным гулом чужих бесед. Откинувшись на спинку стула, он посмотрел в окно. За стеклом раскинулся старый квартал, сохранивший эстетику индустриального прошлого: массивные фасады из грубого красного кирпича, переплетения металлических балок и узкие улочки, вымощенные неровным камнем. Свежий ветер гнал по тротуарам первые сухие листья, которые путались в ногах редких прохожих. Они жили всего в сорока минутах езды, вот уже полгода выстраивая свой новый быт, но так ни разу и не удосужились выбраться сюда на прогулку. Понадобилась крайняя рабочая необходимость, чтобы наконец-то оказаться в этом лабиринте брусчатки и кирпича. Взгляд остановился на огромном декоративном циферблате, украшавшем стену. Пятнадцать минут. Тот, кого он ждал, явно задерживался. Причина могла быть только одна: поиск легальной парковки в историческом районе обернулся сущим логистическим кошмаром. Если прислушаться, наверняка можно было услышать, как за углом кто-то громко и виртуозно проклинает градостроителей, дорожную разметку и полное отсутствие свободных мест. Прекрасно зная, в каком настроении обычно завершаются подобные поиски, и рассчитав вероятное время прибытия, он сделал заказ заранее. Раздался мелодичный звон латунного колокольчика. В дверном проёме, резко контрастируя с элегантными пальто и строгими костюмами посетителей, показалась знакомая фигура в коричневой кожаной куртке. Мужчина раздражённо смахнул с плеч невидимую пыль, хмуро высматривая нужный столик. Ричард медленно выпрямил спину и приподнял руку, привлекая внимание. Заметив его, Гэвин облегчённо выдохнул. По пути к столику он едва не столкнулся с официанткой: резко вильнув в сторону и рискуя перевернуть её поднос с дымящейся пастой, детектив процедил сквозь зубы извинение и двинулся дальше. Наблюдая за его приближением, Ричард поймал себя на мысли, что либо он в совершенстве научился считывать эмоции, либо это лицо было настоящей мечтой физиономиста. Во всём облике вошедшего — от сведённых к переносице бровей до упрямо сжатой челюсти — гигантскими неоновыми буквами горело крайнее, всеобъемлющее недовольство. Гэвин упал на плетёный стул напротив. Чуткие ольфакторные сенсоры тут же распознали ноты, прочно ассоциирующиеся с этим человеком: гель после бритья, кофе и едва уловимая примесь бензина — приоритетный шлейф, мгновенно перебивший для андроида ароматы выпечки и специй. В те долгие дни тотальной зрительной дисфункции, когда мир схлопнулся в непроницаемую темноту, именно этот запах заменил ему зрение, став главным ориентиром. Резковатые ноты ментола, исходившие от спасшего его человека, служили безусловным знаком надёжности — единственной константой, позволявшей успокоиться и почувствовать себя в безопасности в кромешной тьме. — Это не город, а лабиринт для подопытных крыс! — громким шёпотом возмутился детектив, швырнув ключи от машины на стол с таким грохотом, что сидевшие по соседству невольно вздрогнули. — Клянусь, парковки здесь чертят для игрушечных машинок! Я полчаса нарезал круги по этим переулкам! А местные? Они вообще знают, что такое скорость? Чувак передо мной пытался в параллельную парковку минуты три! Три, Рик! У нас бы его уже отхуесосили по полной, а он… сидит в салоне, лыбится и машет мне в зеркало! Я просто охерел! Гэвин продолжал ругаться и активно жестикулировать. Ричард исправно фиксировал звуковые волны, переведя семантический анализ речи в фоновый режим ещё на втором предложении. Андроид рассеянно изучал угловатую линию челюсти и поблекший шрам, пересекающий переносицу. Скользил взглядом по мышцам шеи, напрягавшимся над V-образным вырезом темно-зеленого пуловера всякий раз, когда детектив возмущённо сглатывал, и задерживался на зачёсанных назад волосах с выбившимися прядями. Губы непрерывно двигались, выплёвывая язвительные проклятия, однако Ричард помнил их совершенно иными — мягкими, податливыми, обжигающе горячими в полумраке спальни. Но больше всего, как и прежде, завораживали глаза. В лучах солнца они казались не тускло-серыми, а насыщенно-оливковыми, с россыпью тёплых золотистых крапинок вокруг зрачков, и прямо сейчас в них плясал огонь. Гэвин был таким громким, экспрессивным, настоящим — сотканным из острых углов и внутренних противоречий. В нём не было ни капли той лощёной безупречности, присущей самому Ричарду. Его сильные руки с костяшками, огрубевшими за год тяжелой борьбы с приступами, жили собственной жизнью, пока детектив проклинал дорожное движение. Под плотной курткой угадывалось крепкое тело, которое Ричард успел изучить досконально, вплоть до последнего шрама. В груди — там, где по всем законам биомеханики располагался лишь тириумный насос, — уже давно поселилось необычное тепло. Оно не имело ничего общего с терморегуляцией корпуса: это было глубоко человеческое чувство, периодически подогревавшее жидкость в трубках и вызывавшее каскадные системные сбои. Наконец Рид перевёл дух. Его руки, до этого яростно рубившие воздух в такт тираде, опустились на стол. — Ну, так что? — спросил он, выжидательно вскинув бровь. Ричард моргнул. Окружающий мир обрёл прежнюю громкость: по ушам ударил звон столовых приборов, сливавшийся с шипением капучинатора и гомоном чужих бесед. — Простите. — Андроид виновато склонил голову, пока кулеры снижали поднявшуюся температуру. — Не могли бы вы повторить? — Я спросил: удалось ли тебе вытащить данные с тех облачных серверов? Клиент из Торонто с самого утра обрывает мне телефон. Если мы до завтра не вычислим крысу, которая сливает их разработки конкурентам, этот придурок урежет нам гонорар, а я не собираюсь ещё три ночи мёрзнуть в тачке перед офисами их местного филиала за полцены. — Расшифровка потребовала немного больше времени, чем я предполагал. — Ричард сцепил пальцы в замок, переключаясь в рабочий режим. — Они использовали динамическое шифрование. Но да, я отследил транзакции. Человек, которого мы ищем, — их ведущий логист. Он забронировал билет на паром до Сиэтла на завтрашний вечер. — Бинго, — хищно оскалился Гэвин. В его глазах вспыхнул тот самый охотничий азарт, вытравить который не смогли ни смена паспорта, ни переезд в другую страну. — Значит, сегодня вечером мы берём его за задницу, сдаём заказчику и закрываем контракт. Пока Ричард излагал детали предстоящего перехвата, детектив никак не мог усидеть на месте. Нервно ёрзая на стуле, он отбивал быструю дробь по столешнице и в конце концов, не выдержав, привстал и принялся нетерпеливо озираться. — Если вы ищете официанта, — спокойно заметил андроид, прервав свой доклад о маршруте подозреваемого, — то я сделал заказ ещё десять минут назад. Беспокойные пальцы замерли. — Серьёзно? — Рид вскинул брови. — Чёрт, отлично, потому что я просто умираю с голоду. Прямо сейчас готов сожрать этот стол вместе с салфетками. — Настоятельно не рекомендую этого делать, — с лёгкой улыбкой отозвался Ричард. — Ваш пищеварительный тракт плохо приспособлен для переваривания полированной древесины и целлюлозы. Гэвин тихо хмыкнул. Перестав суетиться, он задержал на андроиде долгий, внимательный взгляд и, прищурившись от яркого солнца, отметил: — Отлично выглядишь сегодня. Под грудной пластиной тотчас разлилось такое тепло, что Ричард на долю секунды всерьёз заподозрил течь в одной из силиконовых трубок. Смутившись, он покосился в сторону окна, пытаясь поймать своё отражение на фоне кирпичных фасадов. — Благодарю. — Он аккуратно одёрнул рукав. — Должен признать, мне действительно импонирует классический стиль. В чёрной водолазке и строгих брюках я чувствую себя… комфортно. Полагаю, мне это подходит. — Да уж, — фыркнул Рид, не сводя с него глаз. — Рядом с тобой я всё чаще чувствую себя бездомным, который только что с боем отвоевал картошку фри у крыс за мусорным баком. — Это в корне неверное утверждение, — возразил Ричард, вновь посмотрев на детектива. — Ваш образ обладает весьма выразительной эстетикой, полностью гармонирующей с… — Забей, пластик, — с усмешкой отмахнулся Гэвин, однако тут же нахмурился, заметив что-то на его плече. — Водолазки тебе пиздец как идут, но из-за этого шерстяного ублюдка ты тратишь кучу времени, пока чистишь шмотки валиком. — Для человека, позволяющего этому «шерстяному ублюдку» спать на своей подушке, лично покупающего ему гипоаллергенный шампунь и по утрам шёпотом называющего «самым лучшим мальчиком» в полной уверенности, что я нахожусь в гибернации, вы поразительно ворчливы, — невозмутимо парировал Ричард. — А он-то тут при чём? Это я тебя так называю. — Детектив самодовольно ухмыльнулся. — Ладно, что там у нас? Он сунул руку во внутренний карман куртки и выудил оттуда старый блокнот с затёртой обложкой. Резкий щелчок ручки потонул в окружающей суете. Подперев щёку кулаком, Гэвин склонился над исписанными страницами и, сосредоточенно хмурясь, принялся вычёркивать выполненные задачи их текущего расследования. Ричард задержал взгляд на потрёпанном переплёте, вспомнив, как когда-то выводил собственное имя в конце короткого списка погибших товарищей Гэвина. Он сделал это, чтобы остаться хотя бы строчкой на бумаге, смирившись с участью навсегда исчезнуть в тех снегах. А позже, тайком заглянув в этот блокнот, обнаружил, что его имя было яростно, до самых дыр, затёрто ластиком. Он поднял взгляд, наблюдая, как солнце скользит по волосам детектива, и не мог поверить, сколько раз всё могло пойти не так, учитывая хрупкость человеческого тела и тот пугающий градиент, по которому развивалось его собственное отношение к смерти Гэвина за те четыре месяца. Проводя ретроспективный анализ, Ричард осознавал, что мог потерять его в самом начале пути, в стенах заброшенной казармы, когда с садистским любопытством наблюдал за тем, как изувеченный андроид неотвратимо надвигается на стоящего на коленях человека. В тот момент Ричард был переполнен такой всепоглощающей, слепой ненавистью к нему лично и ко всему человечеству в целом, что казалось высшим проявлением справедливости то, что этот жестокий, источающий ксенофобию мужчина, постоянно сыплющий оскорблениями и угрожающий оружием, задохнётся в хватке того, кто до своей деактивации сполна настрадался от людского бессердечия. Ричард буквально упивался этим мгновением, с мстительным удовлетворением глядя на то, как Гэвин, оказавшись перед лицом неминуемой гибели, впадает в панику, теряя всю свою напускную спесь и превращаясь в жалкий, трясущийся кусок уязвимой плоти. Ричард позволил бы ему умереть, если бы в последнюю критическую долю секунды в памяти не всплыл образ Кеннета — единственного человека, чья доброта заставила его усомниться в собственной категоричности и предположить, что могут существовать и другие хорошие люди. Второй раз ледяное дыхание смерти пронеслось совсем рядом, когда Ричард, методично сканируя территорию из котлована, зафиксировал посреди глухой ночи одинокую фигуру детектива, целенаправленно идущую в сторону ангара. Обнаружив Гэвина с уже затянутой на шее петлёй, Ричард — к своему нынешнему запоздалому содроганию — не испытал тогда ни потрясения, ни страха от возможной потери. В тот период он всё ещё искренне считал его жестоким и держался настороже. Однако накануне Гэвин неожиданно поделился с ним короткой историей из своего прошлого, что стало беспрецедентным сдвигом в их коммуникации и заставило Ричарда впервые посмотреть на заклятого врага под совершенно иным углом, пробудив в нём то специфическое, ненасытное любопытство, какое машина испытывает к сложным, нерешённым задачам. Поэтому, наблюдая сцену чужого отчаяния на грани самоубийства, Ричард ощутил лишь досаду. Его раздражал не сам факт надвигающейся гибели, а исключительная нерациональность происходящего: только что открывшийся массив данных собирался так бессмысленно и безвозвратно самоуничтожиться. В третий раз, когда хрупкая нить человеческой жизни истончилась до критического предела, Ричард столкнулся не с осязаемой физической угрозой, которую можно было просчитать или устранить силой, а с лихорадкой, заставлявшей Гэвина в беспамятстве метаться по смятой постели. К тому моменту Ричард успел искренне привязаться к этому колючему мужчине, внезапно открыв под толщей его защитной агрессии поразительно светлые стороны, из-за чего всё чаще фиксировал не поддающиеся логическому анализу системные сбои. Слушая хриплое, прерывистое дыхание и высчитывая неумолимо тающие, катастрофически низкие шансы на выживание, он ощущал парализующую беспомощность. Ричард упрямо пытался рационализировать своё состояние, раз за разом списывая его на потребность отплатить спасителю той же монетой, доказать функциональную эффективность и просто отдать арифметический долг жизни. Но теперь, оглядываясь назад, он ясно понимал, что лгал себе, потому что в действительности уже тогда был безнадёжно влюблён — в редкий смех этого человека, в упрямый, живой блеск глаз и в ту глубокую эмпатию, которую Гэвин так отчаянно пытался скрыть от всего мира. И в последний раз, когда смертельная угроза снова нарушила хрупкое равновесие их существования, Ричард, завершив стандартный цикл гибернации и не обнаружив Гэвина дома, вышел на крыльцо и тут же заметил вереницу свежих следов, уходящих за заснеженный гребень холма. Проведя мгновенный трасологический анализ отпечатков, Ричард пришёл к тревожному выводу: детектив не просто отклонился от безопасного маршрута, а целенаправленно преследовал кого-то неизвестного. Это заставило его не раздумывая броситься следом. Пока он нёсся по глубокому снегу, программа распадалась на части от неконтролируемого каскада ошибок, генерируемых невиданным ранее системным ужасом — парализующим, не поддающимся алгоритмизации страхом потери. Перемахнув через вершину холма, он наткнулся на пугающую сцену: упавший на колени и согнувшийся пополам Гэвин задыхался в приступе острой гипервентиляции, а прямо перед ним лежал искорёженный, но всё ещё сохраняющий остаточный заряд корпус, способный в любую секунду очнуться и нанести фатальный удар. И пока Ричард стремительно сокращал дистанцию, сканируя потенциальную угрозу, каждая строчка его кода кричала лишь о том, что ради сохранения этой жизни, ставшей абсолютным приоритетом, он без малейших колебаний разорвёт на части любого или пожертвует собой — что он практически и сделал. А сейчас… сейчас он сидел здесь, в безопасной для андроидов Канаде. Чувствовал запахи горячей еды, слушал гвалт чужих голосов и неотрывно смотрел на человека, ставшего абсолютным центром его пробудившегося сознания. Ричард засмотрелся на руки детектива. Эти самые руки спасали его столько раз, что он уже давно сбился со счета. Они тащили его изувеченный корпус через глубокие сугробы на ледяном ветру Атту. Они проникали в технические отсеки, когда Гэвин, переборов сомнения, жгучую ненависть и презрение, пытался вернуть андроиду способность двигаться, а позже — без раздумий ныряли туда же, чтобы доставить удовольствие. Они стирались в кровь, разгребая лёд в котловане в поисках уцелевших оптических блоков — не первых попавшихся, а исключительно серых линз. Они до ожогов тянули канат, когда детектив, наплевав на здравый смысл и нулевую вероятность успеха, поверил, что его можно вытащить с того проклятого военного полигона. Тогда Ричард солгал, озвучив шансы на спасение в тридцать процентов вместо реальных трёх. Видя отчаяние Гэвина, он просто не мог позволить детективу опустить руки и впасть в уныние. Но самым тяжёлым испытанием, как выяснилось, стало вовсе не бегство с острова. Куда сложнее оказалось научиться жить после него. Синхронизировавшись с сотнями обречённых девиантов, Ричард впитал их предсмертный ужас и пропустил через себя концентрированную человеческую жестокость. Он помнил, каково это — задыхаться от страха, пока тебя разбирают на части. Помнил едкий запах собственного плавящегося углепластика; грубые пальцы, с силой сдавливающие щеки и принуждающие открыть рот для насилия; жгучую горечь предательства от осознания, что хозяин добровольно отдал тебя на уничтожение; издевательский смех мучителей. Он «умирал» сотни раз, и этот кошмарный опыт убил в нём способность доверять. Влиться в социум казалось невыполнимой задачей. Любая толпа или резкий жест случайного прохожего на улице провоцировали у Ричарда системные сбои, вызывая вспышки паники и неконтролируемой агрессии. Но каждый раз, когда диод на виске вспыхивал красным, а визуальный интерфейс начинал рябить от помех, рядом неизменно оказывался Гэвин. Он никогда не злился, демонстрируя совершенно не свойственное ему терпение. Не привлекая лишнего внимания, детектив как бы невзначай вставал между Ричардом и людьми, переключая всё внимание на себя — будь то доброжелательные соседи, встреченные в местном супермаркете, или навязчивые консультанты в магазинах. За всё это время ни один человек не проявил настоящей враждебности, однако Ричард был не в силах перебороть алгоритмы защиты. Когда они наконец арендовали небольшой дом в пригороде Торонто, Ричард заперся в нём, как в крепости. Окружающий мир превратился для него в источник перманентной угрозы — до того дня, когда Гэвин — человек, категорически заявлявший, что, пока он жив, ни одна слюнявая тварь не окажется под его крышей, — вернулся, пряча под курткой щенка золотистого ретривера. Грубовато сунув его Ричарду в руки, он предупредил, что вышвырнет псину на улицу сразу, как только та переступит порог их спальни. Детектив прекрасно видел, насколько тяжело ему даётся адаптация, и пошёл на этот шаг, хоть и против воли. Живое тепло и доверчиво уткнувшийся в ладонь влажный нос стали для сломанной машины лучшей терапией и поводом выходить на прогулки. Сам же Гэвин физически не выносил безделья, поэтому на первых порах его почти не бывало дома. Чертыхаясь и проклиная канадскую бюрократию, он сутками мотался по инстанциям, оформляя бесконечные бумаги. Ричард содействовал ему из безопасного полумрака гостиной, анализируя информацию и подготавливая для напарника необходимые документы и выписки. Шаг за шагом границы комфорта расширялись. Вскоре к ним повадилась заезжать Тина со своим андроидом Дэйвом. Поначалу они заглядывали редко, сугубо проездом, но со временем стали оставаться на все выходные. Дом наполнялся дымом тонких сигарет Тины, громким смехом, звоном пивных бутылок и нескончаемыми полицейскими байками. Гэвин никогда не принуждал Ричарда присоединяться к ним за общим столом, однако тот, наблюдая за тем, как они непринуждённо перебрасываются подначками, стал покидать спальню всё чаще. Время от времени на пороге появлялся Кёртис. Ричарду было интересно обсуждать с инженером специфику пайки треснувшего углепластика или замену изношенных сервоприводов — особенно когда требовался профессиональный совет по ремонту. Гэвин во время таких бесед откровенно скучал, но никогда не бросал Ричарда наедине с гостем, за что тот был ему безмерно благодарен. Теперь сложности с коммуникацией остались позади. Ричард надёжно изолировал чужие фрагменты памяти и спрятал их в самые отдалённые кластеры системного хранилища, постепенно заполняя освободившееся пространство собственными воспоминаниями и впуская в свою жизнь тех, кому мог доверять. Глядя на сидящего напротив детектива, задумчиво прикусившего щеку, он чувствовал глубокую благодарность. День за днём, месяц за месяцем, опираясь на поддержку этого невероятного человека с изломанной душой, Ричард сумел пережить свой персональный ночной кошмар: цифровые призраки острова медленно отступали. Именно благодаря Гэвину он окончательно осознал и принял непреложную истину: хороших людей в этом мире всё-таки несравнимо больше, чем плохих. А ему посчастливилось встретить лучшего из лучших. Тем не менее самому Гэвину вынужденный побег давался ничуть не легче, хотя он и пытался сделать вид, будто отказ от прошлого и старт с чистого листа не стоят никаких усилий. Днём он отшучивался, язвительно комментировал местный акцент и с нарочитой энергичностью занимал себя делами. Но по вечерам, когда сумерки заливали гостиную, эта невидимая броня давала трещину. Ричард безошибочно считывал надлом в застывшем взгляде Гэвина, бесцельно устремлённом на мерцающий экран телевизора. Он буквально видел, как апатия оседает на его плечах, придавливая к дивану. Пульс замедлялся, а температура тела незначительно падала, выдавая глубокое внутреннее оцепенение, пока пальцы бессознательно теребили край толстовки. Уважая эту немую борьбу, андроид не смел разрушить хрупкую иллюзию того, что детектив по-прежнему держит всё под контролем. Он просто был рядом и гладил его по волосам, пока делал вид, что смотрит передачу. У Ричарда была тайна, скрытая за многоуровневыми файрволами. В одну из первых ночей после переезда в пригород, пока Гэвин спал рядом, перекинув через него руку, он в режиме инкогнито проанализировал последние новости Лансинга. Отыскать нужную публикацию не составило труда. Чтобы изучить паттерны человеческой скорби, Ричард ознакомился с тысячами случайных некрологов. В текстах, написанных по-настоящему любящими семьями, всегда ощущалась жизнь. Близкие стремились передать саму суть ушедшего: с нежностью перечисляли его лучшие черты, трогательные привычки и тёплое отношение к окружающим. Люди вспоминали, как покойный освещал комнату своим присутствием, был для всех «лучом солнца», душой компании и надёжной опорой. В этих строках ощущалась зияющая пустота от потери совершенно конкретного, незаменимого человека. И на контрасте с этим искренним горем официальный некролог, опубликованный семьёй Ридов, воспринимался как формальность, за которой не стояло ровным счётом ничего. Это был длинный, обстоятельный текст, занявший целую колонку на мемориальном сайте. Сотни идеально подобранных, гладких слов, среди которых не нашлось ни единого, имевшего хоть какое-то отношение к родному сыну — Гэвину Риду. Ричард с нарастающим недоумением сканировал абзацы, насквозь пропитанные елейной набожностью. Замени в них Гэвина на условного Джона Доу — и ничего не изменится. Это была стерильная, совершенно обезличенная католическая заготовка, сочащаяся пафосными штампами о «заблудшей душе, наконец обретшей покой в объятиях Господа», «смирении перед божественным замыслом» и «возвращении блудного сына в Отчий дом». Почему там не оказалось ни слова о самом Гэвине? Ни малейшего упоминания о его глубокой эмпатии, смелости, готовности без раздумий броситься на помощь и пожертвовать собственными интересами — а то и жизнью — ради других. Ни строчки о заразительном смехе, неизменно вызывавшем ответную улыбку, или об умении разрядить самую напряжённую обстановку парой остроумных комментариев. Казалось, собственная семья совершенно его не знала. Это был абсолютно пустой некролог для закрытого гроба, преданного земле на ухоженном городском кладбище лишь ради того, чтобы у родственников появилось социально приемлемое место для молитв. Испытывая к этим людям брезгливость, граничащую с чистым отвращением, Ричард навсегда стёр публикацию из своего кэша. Гэвину и вовсе незачем было об этом знать. Единственным настоящим спасением в те дни оставалась Тина. То, что она тоже оказалась в Канаде, было невероятной удачей. Подруга стала той жизненно важной опорой, которая помогала Гэвину держаться на плаву и не так резко обрывать все связи с прошлым. Теперь же он чувствовал себя гораздо лучше: окончательно освоился и принял новую реальность. Официантка с тяжёлым подносом вынырнула откуда-то сбоку и, подавая заказ, неловко задела краем подноса лежавший перед детективом блокнот. Ручка соскользнула, оставив на бумаге жирную черту. — Простите! — испуганно ахнула она. Однако Ричард, подняв на неё глаза, тут же зафиксировал явное несоответствие вербальной реакции физиологическим показателям. Зрачки были заметно расширены, несмотря на бьющий из окна яркий солнечный свет. Сонная артерия учащённо пульсировала, а на щеках даже сквозь слой косметики проступил характерный румянец. Девушка задержала взгляд на Гэвине дольше положенного, склонившись над столиком так, чтобы вырез блузки смотрелся максимально выгодно. Пока детектив с раздражённым вздохом закрывал блокнот и убирал его в карман, она затараторила о двойном эспрессо, который ещё готовился, и об уникальном десерте от шеф-повара, всеми силами пытаясь втянуть Гэвина в разговор. Ричард наблюдал за этой сценой с абсолютно невозмутимым лицом. Прекрасно понимая, что испытывать удовлетворение от чужой заниженной самооценки крайне неэтично, он ничего не мог с собой поделать и эгоистично радовался тому, что Гэвин не осознает собственной привлекательности. Талантливый, проницательный детектив, читавший подозреваемых как открытую книгу, оставался патологически слеп и глух к любым проявлениям интереса в свой адрес. За прошедшие месяцы Ричард накопил внушительную статистическую базу: где бы они ни оказались, Гэвин неизменно притягивал взгляды. Бариста в кофейне на углу, залившая стойку сиропом; строгий клерк в налоговом бюро, чей пульс при проверке документов подскочил до ста ударов в минуту; владелец хаски на утренней прогулке, настойчиво пытавшийся завязать знакомство, пока их собаки перетягивали одну палку. Мужчины, женщины — их зрачки расширялись, температура тела повышалась, а феромоны выдавали однозначное биологическое влечение. Однако, к огромному собственническому счастью андроида, весь этот романтический флёр мгновенно развеивался, стоило Гэвину открыть рот. Вот и сейчас Ричард с удовольствием отметил, что флирт не вызвал у него ни малейшей реакции. Показатели резко возросли лишь в тот момент, когда он с нескрываемым голодом уставился на принесённый заказ и, поскольку девушка не торопилась уходить, мрачно зыркнул на неё снизу вверх. — …ты вообще здесь? Ричард моргнул. Официантки у столика уже не было. Судя по опущенным плечам стремительно удалявшейся девушки, она была разочарована: привлекательный клиент оказался обыкновенным хамом. Видимо, Гэвин успел рявкнуть на неё, потребовав поживее принести напитки. — Прошу прощения. — На губах андроида заиграла совершенно бессовестная улыбка. — Что вы спросили? Гэвин нахмурился, сверля его подозрительным взглядом. — Да что с тобой сегодня такое? — проворчал он, скрестив руки на груди. — Просто вы тоже прекрасно выглядите, Гэвин. Не могу сосредоточиться. Вам определённо идёт этот новый пуловер. Закатив глаза, детектив отмахнулся, хотя по его шее поползла краска. — Отвали. Я носил точно такой же, когда протирал штаны в Департаменте. Не люблю эксперименты. — И это весьма удачный выбор. Подобный крой выгодно подчёркивает ширину ваших плеч и впечатляющее телосложение, — констатировал андроид, не сводя с него глаз. Детектив заметно смутился и, потерев затылок, переключил внимание на заказ. Искренняя улыбка мгновенно преобразила его лицо, спровоцировав незначительный подъем температуры тириума. — Знаешь, прямо сейчас меня презирает каждый в этом заведении, кто хоть немного уважает итальянскую кухню, — со смешком покачал головой Гэвин. Он пододвинул к себе деревянную доску с пиццей, от которой поднимался густой пар. С нескрываемым удовольствием подцепив горячий край теста, Рид отделил кусок, вслед за которым потянулись длинные нити расплавленной моцареллы. — Как ты вообще об этом вспомнил? — спросил он, вдыхая аромат. — Я упоминал пиццу с ананасами всего один раз, черт знает когда. Ричард слегка повёл плечами. — Я сохранил воспоминание о том вечере в кластере с наивысшим приоритетом. И дело вовсе не в ваших гастрономических предпочтениях. — А в чём тогда? — пробубнил детектив уже с набитым ртом. — Тогда вы согласились лечь спать рядом со мной, откровенно поделились своим прошлым, а затем поддержали меня. Это был один из немногих разговоров, не закончившихся скандалом. Для меня это очень ценный момент. Раздался звонок смартфона, и Гэвин завис, так и не донеся очередной кусок до рта. Тяжело вздохнув, он положил его обратно на пергамент и вытер перепачканные пальцы салфеткой. — Вроде бы это было совсем недавно, — пробормотал он, выуживая из кармана телефон. — А по ощущениям — в прошлой жизни. Подожди минуту. Детектив прочистил горло и провёл большим пальцем по экрану, напуская на себя крайне деловой вид. — Слушаю. Из динамика донёсся тихий, вкрадчивый мужской голос, задавший короткий вопрос. Выражение лица Гэвина за долю секунды сменилось с профессиональной сосредоточенности на абсолютное бешенство. — Какие ещё «четыре руки с окончанием»?! — рявкнул он на все кафе, заставив пару за соседним столиком снова вздрогнуть и испуганно обернуться. — Пошёл к чёрту, это детективное агентство, а не массажный салон! Засунь аромапалочки себе в задницу и провернуть не забудь! Сбросив вызов, Гэвин в сердцах швырнул телефон на столешницу и метнул на Ричарда убийственный взгляд. Андроид сохранял полнейшую невозмутимость — в конце концов, подобные звонки поступали как минимум пару раз в неделю. — Я же говорил тебе, пластик! Я, мать твою, говорил, что «R&R» — это самое уебанское название, которое только можно было дать нашему агентству! — прошипел детектив. — Нас в Yelp теперь выдаёт где-то между спа-салоном «Райские ручки» и круглосуточной сауной с проститутками! Ничуть не смутившись, Ричард лишь спокойно улыбнулся: — Вы слишком консервативны в вопросах коммерции, Нил. С точки зрения диверсификации доходов это отличный запасной план. Если наша сыскная деятельность окажется нерентабельной, у нас уже будет сформирована лояльная целевая аудитория. Начнём предоставлять услуги массажа. Гэвин уставился на него, явно готовясь разразиться гневной тирадой, однако вместо этого не удержался и тихо рассмеялся. — Хрена с два я позволю тебе наминать кого-то, кроме меня. Подавшись вперёд, он вытянул руку и бесцеремонно взлохматил Ричарду уложенные волосы. Прикосновение немедленно отозвалось приятным покалыванием: лёгкий разряд статического электричества пробежал прямо под искусственной кожей. Откинувшись обратно на спинку стула, Гэвин как ни в чём не бывало переключил всё внимание на гавайскую пиццу и с аппетитом откусил внушительный кусок. — И наш бизнес не прогорит, — с набитым ртом добавил он. — У нас очередь из параноиков и ревнивых жён до самого Рождества. Ричард намеренно не стал приглаживать растрёпанные волосы. Этот небрежный беспорядок, оставленный пальцами Гэвина, ощущался как невидимая, но красноречивая метка принадлежности. Он посмотрел поверх плеча детектива и встретился глазами с официанткой. Застыв у барной стойки с пустым подносом, та неотрывно смотрела на их столик. Оптические сенсоры зафиксировали учащённое сердцебиение и скачок кортизола — очевидно, пазл в её голове наконец-то сложился. И пока Гэвин, ничего не подозревая, увлечённо расправлялся с обедом, Ричард позволил себе снисходительную полуулыбку и выразительно ей подмигнул. Девушка раздражённо поджала губы, резко развернулась на каблуках и, вздёрнув подбородок, зашагала к кухне. Вполне довольный результатом, Ричард отвернулся к окну. Осенний ветер всё так же гнал по брусчатке Дистиллери золотую листву, а солнечные блики играли на старых кирпичных фасадах. Наблюдая за снующими по улице прохожими, он уже планировал, что сегодня вечером, как только они вернутся домой и закроют за собой дверь, непременно протестирует на Гэвине свой обновлённый, значительно расширенный протокол массажных — и не только — практик. Тщательно анализируя текущий статус их отношений, он нисколько не сомневался: одним лишь массажем дело точно не ограничится. От этих мыслей чувствительный порт на затылке ощутимо нагрелся в предвкушении.