Сезон дождей

Янтарная лужица разлитого виски злорадно переливалась в свете мотельной лампы. Если прищуриться правым глазом, казалось, она корчила мерзкие рожицы, напоминая, что бежать больше некуда. Мэдди достигла финальной точки — дальше лишь безымянная могила да гробовая доска с парой кривых инициалов. Опустошенный стакан глухо ударился о столешницу, приземляясь аккурат в центр кривого оскала. Плевать. В этот раз она бежать не собиралась. Во рту медленно расползалась горечь — смесь дешевого табака, виски и тошнотворного вечера. К счастью, последнего в её жизни. Именно поэтому Мэдди не была мертвецки пьяна. И если её и шатало, то не из-за выпивки, а от запоздалого осознания, что всё закончилось. Изнутри пожирала гнетущая пустота. Гидры больше нет. Развалилась к чёрту, как и всё остальное, во что она верила. Диссертация. Научная карьера. Университет, откуда её вышвырнули, словно мешок с отбросами, за «неэтичную», как они выразились, практику. Вылет из большой науки ещё можно было пережить. Она бы справилась. Ведь тогда пришла Гидра. Подобрала с обочины, щедро профинансировала и предоставила местечко в лаборатории. Личными историями испытуемых Мэдди не интересовалась. За исключением одного, о котором старалась не думать. В конце концов, они стали материалом прогресса добровольно. Ну, или так ей говорили, а она делала вид, что верила. Падение Гидры её уничтожило. Превратило в жалкое ничто. Даже комната была ей под стать — душная и убогая, как и всё в этом захолустье. Потолок потрескался, кондиционер кряхтел и гонял пыль. На простынях желтели въевшиеся пятна. Но Мэдди мало размышляла об обстановке, меркнущей на фоне настырной боли. Нога ныла и горела почти нестерпимо. С момента краха Гидры — сильнее, чем когда-либо, а сегодня — особенно невыносимо. Боль раздирала и подкидывала обрывки воспоминаний: то самое провальное задание, её идиотский выпад, выстрел врага. В голове снова и снова раздавался омерзительный хруст, преувеличенный её больным воображением. Хруст собственной кости, когда пуля дробила конечность, застревая глубоко внутри. Мэдди судорожно нашарила полупустую пачку обезболивающих и облегченно выдохнула. Всю неделю дозировала остатки опиоидов с щепетильностью фармацевта. Или наркоманки, дрожащей над последними таблетками. Но сегодня… сегодня их можно не считать. По правде, толку от препаратов было немного. То ли слишком часто их принимала, то ли слишком долго, но боль они почти не снимали. Лишь слегка притупляли и окутывали голову густым туманом, путая и без того беспорядочные мысли. Но без них становилось страшно. Страшно, что будет только хуже и больнее. А это было последним, чего Мэдди ещё боялась. На таблетки она смотрела долго. Затем перевела взгляд на мутное зеркало, висевшее над столом. Там отражалась женщина, которую она не узнавала. Когда-то Мэдди блистала за кафедрой конференц-зала. Совсем молодая, уверенная в себе, в дорогом костюме, она вещала о перспективном исследовании, способном изменить мир. Теперь же Мэдди сидела в продавленном кресле и обнималась с недопитой бутылкой виски, поджав под себя ноги. Постаревшая на десяток лет, со спутанными волосами, облачённая в поношенное платье с барахолки. Вместо кипы бумаг — сигарета, тлеющая у самого фильтра. Вместо самой Мэдди — жалкая, блёклая оболочка. Остов, тщетно притворяющийся, будто ещё жив. Она повернулась к окну так резко, что шею защемило. Дождевые капли мутными полосами стекали по заляпанному стеклу. Знакомый пейзаж. На мгновение ей даже померещился гул искусственной вентиляции. Тихий, родной, домашний. В подземной лаборатории окон не было. Зато имелся жидкокристаллический дисплей, на котором Мэдди раз за разом запускала сценарий «Сезон дождей» — пейзаж ненастного Лондона, где цифровые капли стучали по цифровому окну. Тот дождь был программируемым, созданным ею в качестве утешения. Сейчас же он был настоящим. А вместе с ним и пронизывающий до костей холод одиночества, выкручивающий эти самые кости до треска. Мэдди закинула несколько таблеток под язык и сделала глоток виски. Малодушничала. Могла бы принять всё разом, опустошить бутылку, лечь на грязные простыни и раствориться в небытие. Кончики пальцев скользнули по помятой упаковке и замерли. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, скоро выломает рёбра и вырвется наружу. Давай, Мэдди! Зажмурься и проглоти остаток! Она искренне хотела умереть. Но осуществить задуманное не могла. Напрасно тужилась и собиралась с духом — все равно продолжала сидеть, стискивая чёртову упаковку, и дрожать от отвращения к себе. С искусанных губ сорвался вымученный смешок, и в следующую секунду Мэдди яростно швырнула таблетки в зеркало. Пластиковая банка ударилась о стекло и отлетела на пол. Таблетки высыпались и звонко застучали по дешёвой доске, закатываясь в пыльные углы. Вот же трусиха! Даже сдохнуть по-человечески не способна! И как только докатилась до подобного? Она зажмурилась и спрятала лицо в ладонях, не в силах даже выругаться. Не заслуживала Мэдди покоя. Только медленного гниения заживо в компании своей разлагающейся ноги. С единственной задачей в Гидре и то не справилась. Её целью было изучать. Выяснить, как словесный код пробивает ментальные барьеры и превращает человека в смертоносное оружие. А затем — воспроизвести этот механизм на химическом уровне, создав инъекционный нейроактиватор. И всё же… Иногда что-то сбивало её с курса. Незначительные моменты, которые она старалась игнорировать. Особенно когда дело касалось его. Наверное, именно он и стал началом её конца. Мэдди держалась долго. Не позволяла себе верить в его человечность. Хорошо знала: стоит только признать её остатки в Джеймсе, и всё рухнет — работа, убеждения, хрупкая иллюзия нормальности. Это была роковая ошибка, способная породить сомнения и сломать фундамент, на котором она стояла. И всё-таки Мэдди оступилась. Разве могла рассуждать иначе и продолжать врать самой себе? Нет. Только не теперь, когда всё разрушено. Наверное, поэтому ей снова и снова мерещились его глаза в темноте. Пустые. Мёртвые. Пугающе бесстрастные. Такими они были всегда, когда он сидел в лаборатории, пристегнутый к креслу. Ни страха, ни боли, ни гнева. Только ледяная бездна, в которую Мэдди проваливалась, если смотрела слишком долго. Но иногда ей казалось, что она видела их почти живыми. В коротких промежутках между протоколами, после возвращения с длительных заданий вне лаборатории или… в тот день, когда всё пошло наперекосяк. Её первая и последняя миссия, где Мэдди схлопотала пулю и трофей в виде развившегося остеомиелита. Стоил ли тот украденный миг всей последующей боли? Или это очередной самообман? Последняя попытка подпитать собственную значимость, лишь бы не глотать чёртовы таблетки? Она не знала. Зато знала другое. То, чего не помнил он. Как дождь поливал асфальт в момент выстрела. Как вода стекала по его тёмным прядям, когда Джеймс склонился над ней. Напряжённое молчание, складку между сведённых бровей и игру желваков на его скулах. Хватку бионической руки, оттащившей её в укрытие. Помнила, как тяжёлые капли грохотали по крыше фургона, пока она металась в горячке, впервые столкнувшись с настоящей физической болью. И самое отчётливое, что отпечаталось в памяти, — как в его голубых глазах мелькнуло нечто, не вписывающееся ни в один проклятый протокол. Что-то настоящее. Человеческое. Пусть это не повторилось — тогда, в тот единственный раз, он смотрел живым взглядом, чего ей оказалось достаточно. Если и это лишь иллюзия, порожденная воспаленным сознанием, Мэдди не спешила с ней расставаться. Даже мысль о подобном казалась ей изощрённой пыткой. Хуже пули. Хуже остеомиелита. Хуже самой смерти. Какое-то время она сидела в оцепенении и продолжала курить, безучастно уставившись в окно. На улице по-прежнему моросил дождь — холодный, безразличный к её бедам и почти красивый. Сквозняк шелестел атласной занавеской, заставляя ткань медленно колыхаться вперёд-назад. За этим наблюдением сигареты машинально улетали в пепельницу, превращались в окурки одна за другой. Да так быстро, что рецепторы перестали различать их запах и вкус. Когда рука потянулась за новой, пачка оказалась пуста. Мэдди выругалась и уже собиралась поискать запасную в рюкзаке, но вместо этого застыла. По пояснице пробежал тревожный холодок. Что-то изменилось. Комната, мгновение назад условно безопасная, вдруг перестала быть таковой. Воздух загустел и опасно наэлектризовался. Казалось, чиркни спичкой, и он вспыхнет, превратив мотель в груду щепок и гвоздей. Мэдди затаила дыхание, четко ощущая вторжение постороннего. Почувствовала кожей и каждым нервным окончанием, внезапно раскалившимся до предела. Невозможно… Но ужасающее, болезненное узнавание пришло раньше, чем она различила в полумраке мужской силуэт. Сомнения отпали. Не галлюцинация и не бред. Он действительно был здесь. Мэдди сжалась, подсознательно желая уменьшиться до размеров молекулы. И как давно он стоял в дверном проёме, безмолвный и неподвижный? Минуту? Пять? Десять? Под рёбрами погано заскребло. Отголоски примитивного инстинкта велели спасаться, уносить ноги, но разум, ясный и очень вовремя отрезвевший, приказывал не шевелиться. Бегство лишено всякого смысла. От Зимнего солдата не убежать. Что ж, хорошо. По крайней мере, не придётся навлекать на себя ад для самоубийц. В её извращённом понимании смерть от руки Джеймса казалась не только закономерной, но и… правильной. Единственно возможной. Когда он вышел на свет, Мэдди вздрогнула. Странно. Формы Зимнего солдата на нём не было. Ни маски, ни чёрного бронежилета, ни оружия, во всяком случае, видимого. Только знакомый кожаный ремень, растянутые брюки, потёртая футболка и мешковатая куртка. Промокшая до нитки и явно позаимствованная в том же секонд-хенде, где недавно отоваривалась и она. Мэдди не закричала и не вскочила. Лишь приосанилась и вздёрнула подбородок, изображая невозмутимость. — Джеймс, — обратилась по имени, прощупывая почву. Голос охрип. Так давно не произносила его имя вслух, что теперь оно жгло горло сильнее табачного дыма. — Доктор… Марч? — протянул он с едва различимым вопросом в конце, словно пробуя на вкус что-то знакомое, но позабытое. Сердце упало в пятки. Чёрт. Он что, помнил её фамилию? С какой стати? После чистки он не должен знать её вовсе! — Ты не ранен? — выпалила первое, что пришло в голову. — Нет, — он отрицательно покачал головой. — А ты? Провалиться бы ей сквозь землю. — Нет, — Мэдди тряхнула волосами и с преувеличенной непринужденностью кивнула на свою ногу, — за исключением обычного. Как и зачем он её нашёл? Сколько ему вообще известно об их совместном прошлом? Господи. Только бы ту ночь не вспоминал. Нет, нет, нет. Пусть вспомнит что угодно: приказы, инъекции, боль… только не ту ночь! — Ты сбежал. — Как и ты, — коротко парировал он с какой-то новой интонацией, которую не получилось считать. Свет лампы освещал лишь часть его лица, пока остальное скрывалось в тени. Мэдди не терпелось подойти ближе. Рассмотреть. Изучить. Всё-таки для неё минуло два года. Два чертовых года с тех пор, как видела его в последний раз. На негнущихся ногах она поднялась и неуверенно двинулась вперёд. — Тебя преследуют? — спросила тихо, переходя на полушёпот. О боги, что за идиотский допрос устроила? — Пока нет. Она остановилась в паре футов, чувствуя, как немеет тело, готовое рассыпаться в любую секунду. Его глаза… Мэдди боялась встретиться с ними, но сама же в них и заглянула. По оголённым нервам будто пустили электрический ток. Она не понимала, что испытывала — вину, боль, тоску или их ядовитый коктейль. Хотелось что-то сказать. Может, «прости». Может, выяснить, что он помнит. Но Марч не произнесла ни слова. Вместо этого продолжала всматриваться в его бесстрастные черты и впиваться ногтями во вспотевшие ладони. Держался он так равнодушно, словно совсем ничего не чувствовал. Но она-то знала правду — Зимний солдат никогда бы не пришёл вот так. Если, конечно, перед ней действительно был Зимний солдат… Молчание затянулось. Давящее и осязаемое, оно становилось почти невыносимым. Мэдди качнулась на носках и неловко прочистила горло. Следующий вопрос вышел по-детски прямолинейным: — Ты… убьёшь меня? Пусть скажет «да». Она заслужила. Джеймс посмотрел ей прямо в глаза. Ни один мускул на его точёном лице не дрогнул. — А должен? — он едва заметно повёл бровью. — По-моему, ты сама неплохо справляешься. Мэдди оторопела, не будучи уверенной, какой ответ страшнее: «да», «нет», или… тот, который она получила — не то упрёк, не то насмешка, не то болезненно точная констатация факта. — Я здесь, потому что ты — одна из немногих, чьё лицо я помню. Пусть и смутно, — продолжил он, пожимая плечами и окончательно погружая её в ступор. Помнил её лицо? Быть того не может! За два года, проведённых в морозилке, её физиономия должна была бесследно исчезнуть. Стереться из его памяти, как следы на воде. — Боюсь, это проклятие, а не привилегия, — отрешённо бросила она и сразу же пожалела о сказанном. Мгновение, и его плечо дрогнуло. Бионическая рука ожила и начала медленно подниматься. Внезапно Мэдди поняла: она не имела ни малейшего представления о том, что он намерен делать дальше. Как и не знала наверняка, кто перед ней: человек или доведённая до совершенства смертоносная машина. Девушка втянула воздух и зажмурилась до рези в глазах. Приготовилась. Внутри всё скрутилось тугим узлом. Её парализовало. Не столько страхом, сколько отчаянием. Да таким гнетущим, что не осталось места даже для крика. Минула секунда. Другая. Ничего. Осторожно, почти не дыша, она взглянула из-под ресниц. Рука приблизилась к её виску и… опустилась. Неужели он всего лишь хотел убрать прядь, прилипшую ко лбу? — Джеймс, всё не так просто, — сбивчиво оправдывалась Марч. — Для меня прошло два го– — Думаю, именно поэтому нам есть о чём поговорить, — перебил он ровным, будничным тоном. Затем развернулся и направился к креслу. Так неторопливо, будто у них в запасе была целая вечность. Сел, устроился поудобнее и скрестил руки на груди, не сводя с неё проницательных глаз. Мэдди всё ещё стояла. Застывшая. Ошеломлённая. А тоненький голосок в голове нашёптывал, что это и есть её долгожданный шанс на искупление. Если после исповеди он попробует её простить, то… возможно, простит себя и она. Бионическая кисть резко сжалась в кулак, привлекая внимание. — Я устал, Мэдисон, — горько усмехнулся Джеймс, заметив её колебание. — Устал не знать, кто я. Устал скитаться по обрывкам воспоминаний в поисках хоть какой-то правды. Ведь я её заслуживаю. Имею право знать, кем был… и кем стал. Эти слова выбили почву из-под её ног. В них не было ни обвинения, ни угрозы. Только глубокое, выстраданное изнеможение и тихая боль человека, потерявшего себя. Живого мужчины, а не бездушной машины. Горло сдавило от подступивших слёз. Джеймс не сдался. Выкарабкался. И продолжал бороться, несмотря ни на что. Неужели ещё не всё потеряно? Вдохнув поглубже, она быстро сморгнула слёзы. Нет. Она не заплачет. Она тоже попытается выкарабкаться. Ради него и ради себя. Бросив долгий взгляд на окно, где ленивая капля катилась по стеклу, Мэдди расправила плечи и уверенно шагнула к соседнему креслу. Навстречу Джеймсу. Его глазам. И своему последнему суду.