Последняя база

Про подвал ходило много слухов. Говорили шёпотом, замолкая, как только рядом появлялся Брок. Он считался идейным и фанатично преданным, хотя приполз на Базу так же, как и остальные крысы, — от безысходности. Приполз почти буквально, сбежав из больницы, где его со дня на день могли опознать, хотя и сам почти не узнавал себя в зеркале. Его поставили на ноги. Гидре были нужны бойцы. Броку была нужна пластика, паспорт и местечко потише и поглуше. В поисках денег он и навестил старую малоизвестную Базу, чуть ли не первую на территории Штатов, — и оказался в ловушке. Здесь все следили за всеми, шарахались от собственной тени, готовые вцепиться в горло при малейшем подозрении в предательстве. Хотя какая может быть преданность у тех, кто работал за деньги, власть или возможность безнаказанно причинять боль? Словом, когда Брока повели в подвал, он понял, что дело дрянь. Рассел пел ему про великую историю организации и сакральные тайны, а четыре мордоворота надёжно перекрывали путь к бегству одной лишь шириной плеч. Коридор-то был узкий. Больше всего ход напоминал лаз в скале, кое-как расширенный и приспособленный для людей. Со стен иногда осыпались мелкие камушки, но в остальном царила гробовая тишина, не считая Рассела, конечно. Тем временем, Рассел перешёл на другую тему: о счастье служения Великой Цели. Именно так, с придыханием и восторгом. Броку очень хотелось спросить, какого черта Рассел решил осчастливить его, вместо того, чтобы послужить Гидре самому, но это было бессмысленно. Ясно же, что если Брок откажется идти, его в два счета скрутят и всё равно доставят по адресу, только связанного, как рождественскую индейку. Так что он шёл, нарочно сильнее необходимого приволакивая почти долеченную ногу, внимательно смотрел по сторонам и запоминал дорогу. Смотреть было особо не на что: с тех пор как они прошли в этот скрытый за толстой металлической дверью коридор, не было ни других дверей, ни развилок. То, что они пришли, стало понятно, когда они упёрлись в ещё одну дверь. Эта тоже была толстой, раза в три толще предыдущей, а ещё испещрена непонятными знаками и символами, больше всего напоминающими фантазию декоратора из третьесортного ужастика. Два мордоворота впереди закончили откручивать штурвал замка и отошли за спину Брока к двум другим, а Рассел вдруг сказал обычным, будничным своим голосом: — Войдите, Рамлоу. Это так выбивалось из приевшейся патетики, что Брок не сразу переключился. — Чего? — Иди туда. Сам. Время ограничено. Такой подставы Брок всё же не ожидал. Какой твари его собирались скормить, неужели по углам болтали правду? — Открой дверь и зайди, — повторил Рассел теряя терпение. Брок всё же попытался прорваться назад. Он бы себя перестал уважать, если бы не попытался. Он отказывался подыхать покорной скотиной! Ему прилетело по голове, и, когда ноги подкосились, Брока подволокли к двери. Один из мордатых держал его сзади подмышки, пока другой положил ладони Брока на ручку, обхватил своими лапищами и потянул. Дверь открылась неожиданно легко. За ней была тьма — свет тусклых потолочных ламп не пересекал дверной проем, будто обрезанный. Брока сильно пихнули в спину, и он влетел в эту кромешную тьму, молчаливую и ожидающую. Он упал, больно стукнувшись коленями о каменный пол, едва успев подставить руки, чтобы не разбить ещё и лицо. Дверь закрылась. Тьма была живая. *** Во тьме не было ничего. Ничего, кроме холодного неровного пола под задницей, — и Брок цеплялся за него изо всех сил. Ему казалось, что если он встанет, если перестанет чувствовать хоть что-то, то свихнется от ужаса. Потому что в темноте кто-то был. Брок не чувствовал запаха, не слышал дыхания и, уж конечно, не мог ничего увидеть. Но он знал, кожей чувствовал чужое присутствие, как настойчивый взгляд. Это нарастало медленно. Воздух густел, начал давить на кожу. Ветра, да хоть какого-нибудь движения, не было, и все же воздух касался его. Кто-то касался его, почти неощутимо трогал лицо, волосы, руки. Тьму и тишину по-прежнему ничего не нарушало, и Броку начало казаться, что если бы не прикосновения, он уже растворился бы в этом ничто. Оно растворило бы его, проникло в каждую его клетку, наполнило его тьмой, пока граница между ним и неним не стёрлась бы окончательно. Постепенно прикосновений становилось больше, в какой-то момент Брок понял, что чувствует их даже под одеждой, даже там, где ткань плотно прилегает к коже. Словно он сидел на полу абсолютно голым. А может, одежды уже не было? Может быть, она исчезла, а он не почувствовал? Ладони вспотели, и кто-то будто лизнул их. Брок вскрикнул, отдернул руки от пола. Собственный голос прозвучал глухо и коротко, затихнув, не отразившись от стен. Брока замутило, и недавний удар по голове был здесь уже не при чем. Неведомое играючи перекрыло доступ воздуха в ноздри, погладило по губам. Брок зажмурился, отказываясь впустить эту дрянь в рот. Через полминуты воздух снова начал поступать, зато что-то толкнулось в сфинктер. Брок вцепился себе в волосы и заорал. *** Очнулся он в камере. Он видел достаточно камер, чтобы не перепутать их ни с чем другим. Крохотная комната, толчок и раковина в видимом ему углу. Что-то шевельнулось в памяти. Голова болела, и сосредоточиться стоило больших трудов. Брок был уверен, что дело дрянь, что все очень, очень плохо, и, наконец, он понял, что не так. Ну кроме того, что сам он оказался привязан к металлической койке. Стены не были оштукатурены, а потолок — выровнен. Желтоватая с темными прожилками каменная порода окружала его со всех сторон. Такая же, как в том коридоре. Ему показалось, что волосы на голове шевельнулись. Мгновенное облегчение от того, что он выбрался из той тьмы, сменилось уверенностью, что ничего не закончилось. И почти сразу он услышал шёпот. Невнятный голос на нечеловеческом языке. Броку было далеко до любого лингвиста, но человек просто не способен издавать подобное. Да он и не издавал. Брок огляделся, как мог, почти сворачивая себе шею. Кроме него в камере не было никого, разве что тварь спряталась под его кроватью, но голос звучал прямо в ушах, резонировал в голове, вызывал боль шипением и щелканьем. Голос не замолкал даже когда от боли Брок проваливался в небытие, и до него наконец дошло, что это голос твари, что тварь теперь в нём. *** Время исчезло. Для Брока, запертого в каменной пещере черт знает в скольких футах под землёй не было ни дня, ни ночи, да и самого Брока почти не осталось. Он не помнил себя, почти перестал ощущать онемевшее тело и желал лишь окончания мучений. Но просить о милосердии некого, лишь равнодушные лампы под ржавыми колпаками смотрели на него с потолка. Голос звучал. Постепенно он начал менять тембр и ритм, в очередное прояснение Брок разобрал отдельные слова. Он ободрал руки, дергаясь в своих путах, желая закрыть уши. Тот, кто привязал его, знал, с чем имеет дело. Если бы мог, Брок размозжил бы себе голову о каменную кладку, лишь бы выбить из неё тварь. Слова звучали, и вместе с ними всплывали воспоминания. Тепло солнца на коже, цвет неба перед самой грозой, запах водорослей на морском берегу, вкус яблок, усталость после хорошей тренировки. Он не заметил, когда образы начали переплавляться в ощущения, пока тварь не нащупала боль. *** Он не слышал собственных криков. Горло саднило, но и этого он не чувствовал. Боль — ослепительная и всеобъемлющая — затопила его целиком. В мире не осталось ничего, кроме боли. *** Он дрожал. Все тело мелко трясло так, что стучали зубы. Этот звук и вытянул его в сознание. Сознание возвращалось тяжело, мысли вязли в густом тумане. Когда в голове прояснилось достаточно, Брок удивился: он был уверен, что сдох. Не помнил подробностей, но в каждой клетке тела жило воспоминание об агонии. Дрожь успокаивалась медленно. Ему стало тепло, хотелось лечь поудобнее, но ничего не вышло — он был привязан. Сил на беспокойство не нашлось, и Брок решил отдохнуть, вряд ли ему дадут отдыхать долго. И всё же было хорошо, спокойно, даже томно. Он задремал. Проснулся от спора. Слов не разобрать, но интонации говорили сами за себя. Брок попробовал сосредоточиться, но не добился ничего, кроме головной боли. Он прикрыл глаза, даже дыхание затаил. Спорили двое: один голос будто бы знаком, а вот второй, гораздо более приятный, Брок точно раньше не слышал. Знакомый голос пропел длинную ноту, и Брок до крови прикусил язык, выгнулся от острой боли, пронзившей его спину от копчика до затылка. Незнакомец пропел другую, и накатило душное, сбивающее с толку возбуждение. У Брока встал, и тут же будто кто-то погладил его изнутри. Какую-то точку за яйцами. Его выгнуло снова, но на этот раз стон был другим. *** Он не знал, сколько это продолжалось. Их становилось всё больше и они играли с ним, как несмышленые дети играют на пианино, нажимая на все клавиши подряд. Одним из них нравилась боль, другим — удовольствие, третий оказался двинутым на сексуальном возбуждении, ещё одному нравились слезы и пот. Они давили на клавиши Брока, трогали, дергали. Сознание уже не вмещало всех голосов, одну половину его лица кривила улыбка, вторую — оскал. Он не мог кончить, потому что время от времени в его задницу будто толкалось что-то огромное, которое раздвигало мышцы и нестерпимо давило. Ноги мёрзли, а спина горела огнём. Что-то ворочалось в животе, будто внутренности менялись местами. А потом они доковырялись до его воспоминаний. И вот здесь начался настоящий ад. Всю его жизнь вывернули, вытряхнули, разодрали на клочки и принялись складывать, словно пазл. Броку не пришлось сходить с ума, он получил безумие уже готовым. *** — Рамлоу! Рамлоу, откройте глаза. Глаза не хотели открываться ни в какую, но похлопывания по щекам превратились в настоящие пощёчины, и Брок нашел силы открыть глаза. — Как вы? — спросил Рассел. — Херово, — сил на враньё не было. — Я в вас не ошибся, агент Рамлоу. Старший агент, — поправился Рассел. Брок лежал в лазарете, он попробовал поднять руку к лицу — и у него это получилось, но показалось странным. Состояние словно после тяжёлого похмелья, а ещё голодно урчал живот. Что он такого отмочил, если сам сиятельный Директор явился к нему в палату? — Сейчас закончится капельница, и вас покормят. Врачи обещают, что вы восстановитесь полностью. В голосе Рассела звучал неприкрытый восторг, и это Броку очень сильно не понравилось. Он промолчал, конечно. Какое уж тут полное восстановление, если он едва ходит после Трискелиона. Брок потёр лицо, пытаясь стряхнуть сонливость. Под ладонью зашуршала щетина. Щетина там, где ещё утром её не было. Брок недоверчиво снова потёр щеки, потом подбородок. Щетина была, а шрамов не было. Он взглянул на руку, но и на ней шрамов не оказалось, даже того, совсем детского, у большого пальца. — Какого чёрта со мной произошло? Брок чуть язык не прикусил с досады, но уж слишком неожиданным, невозможным было это исцеление. — А вы не помните? Что ж, это неважно. Важно, что вы выжили и оказались идеальным носителем. Идеальным вместилищем. Вы наша надежда, старший агент Рамлоу. Рассел ушёл, а минут через десять закончилась жидкость во флаконе. Иглу вынули из вены, заклеили прокол пластырем и позволили встать. От голода Брока шатало, к счастью, еду ему принесли в палату — и что это была за еда! Настоящий пир. Поначалу он ел жадно, но скоро перестал спешить, жевал не торопясь, получая наслаждение от текстуры и вкуса. Тем более, что его не отвлекала ставшая привычной боль в щеке. Последним он взял с подноса яблоко. Почти прозрачное от сока, оно истекало им, на языке расцвел вкус лета, и тут же, словно ножом, ударило воспоминание. *** Весь последний месяц Рассел ходил, словно именинник. Он говорил о грядущем возвышении Гидры, о возвращении её величия, о новом мире. С директором Базы никто не спорил. Тем более, что меры безопасности возросли многократно, и покинуть Базу стало невозможно. Рассела терпели, хотя все чаще казалось, что от него, как от камня, упавшего в воду, расходятся волны безумия. Ещё одним камнем в то время стал Рамлоу. О том, что с ним случилось, ходили самые дикие слухи, но очевидно одно — что бы это ни было, оно излечило все его раны. Здоровый и угрюмый он ходил по Базе, не обращая внимание ни на любопытство, ни на страх. Что исходило от него самого, было не вполне понятно, ясно лишь, что Рассел вцепился в него, словно терьер. Повсюду за Рамлоу ходила охрана, отпуская одного разве что в сортир. Но, в конце концов, он их сделал. Рамлоу покинул Базу в середине обычного дня. Как ему это удалось, так и не смогли понять, но что его всё здесь достало, было очевидно. В обед, когда большинство обитателей находились в столовой, сработал сигнал тревоги. Вслед за этим Базу тряхнуло — в одном из коридоров раздался взрыв. Началась паника, но все выходы оказались закрыты, и постепенно агенты разошлись от запертых дверей по Базе. Вот тогда и отыскали вывернутую взрывом толстую металлическую дверь. Тощий Веласкес пролез в образовавшийся проем, но если в другом конце коридора и был когда-то выход, он оказался замурован обрушившейся породой. Загнанные в угол крысы способны броситься на того, кто их туда загнал. Бунт вспыхнул внезапно, все ринулись в покои Рассела. Охраны на местах не оказалось, вернее их тела нашлись позже, упакованные в тесную подсобку. Рассел же сидел в своём кресле с перезанным горлом. Нож лежал тут же, и его почти сразу опознали. — Рамлоу первым успел, сукин сын, — высказал общую мысль Веласкес. А Хорн заметил: — Самым первым, Директор-то почти остыл. В ящике стола отыскали ключи, и после этого База перестала существовать: агенты Гидры разбежались как тараканы. *** Веласкес курил, уложив ноги на столик и стряхивая пепел в пустую банку из-под Читос. Из-за жары на нем были только трусы. Рядом стояло пиво. Хорн, в таком же, как у Веласкеса, наряде, сидел в кресле и переключал каналы местного дрянного телевидения. — А как думаешь, что там было? — спросил Веласкес лениво. — Где «там»? — переспросил Хорн. — За той дверью. Она ведь здоровая была. А денег мы нашли совсем немного. Сдаётся мне, чёртов Рас припрятал где-то настоящее золотишко. — А что, это мысль! Зря что ли мы торчали в той дыре несколько месяцев. Надо организовать экспедицию. — И я так считаю, — Веласкес рыгнул. Вечером, когда спала жара, они обсудили, кого стоило взять с собой, всё же работа предстояла тяжёлая. В результате набралось восемь человек. На приготовления ушло больше месяца и ещё полторы недели, чтобы добраться до места. Уже у самого входа Хорн вдруг остановился, осмотрел холм, скрывающий Базу, и сказал с чем-то похожим на страх: — Может, ну его? Не нравится мне что-то эта затея. Веласкес рассмеялся: — Ну ты и хорёк! Твоя доля такая же, как у остальных, кончай набивать себе цену. Один за другим вся группа прошла через дверь и углубилась в коридоры Базы. Восемь человек. Ровно столько, сколько нужно.