Искупление грехов

Живописец, смотри, чтобы алчность к заработку не преодолела в тебе чести искусства, ибо заработок чести куда значительнее, чем честь богатства. (Леонардо да Винчи)

Район "Голден Стрит" представлял собой наполовину пустынную улицу. Все, чем она могла порадовать, – это несколько магазинов, ценники которых показывали неприличные суммы. Кроме них, на улице было три многоэтажных дома. Квартиры там стоили, казалось, больше, чем в любом другом районе их города. А еще был парк с прекрасными аллейками и красивым прудом, в котором плавали лебеди с кристально-белым оперением. Здесь все кричало о достатке. Считалось, что места защищеннее Голден Стрит просто не существовало, по крайней мере, в Брисфолле. Именно поэтому Анна, известная на всю империю скрипачка, выбрала для жизни квартиру в этом районе, панорамные окна которой выходили на водоем. Утром она любила пить кофе и наблюдать за первыми лучами солнца, отражающимися в глади воды. Вечером – слушать тишину, нарушаемую лишь редким криком ночной птицы. Вот только девушка свято верила, что даже Голден Стрит недостаточно подчеркивает ее статус. Начав играть еще в далекие десять лет, Хесединг была уверена в том, что заслуживает только лучшие богатства города, как минимум. Мания величия, несмотря на общее мнение, была совсем не чужда ангелам. Наоборот, они были более склонны к возвышению себя, как чего-то прекрасного. Правда, даже они старались держать себя в рамках, утверждая, что это не нарциссизм, а элементарная и объективная любовь к себе. И обычно с этим соглашались. Эгоизм ангелов не часто выходил за рамки приличия. Разве что в редких случаях, вроде Анны. В ее квартире, заставленной антиквариатом и украшенной картинами известных мастеров, царил беспорядок, который, по ее мнению, лишь подчеркивал ее творческую натуру. Она считала себя выше мелочей, вроде уборки или организации пространства. "Подобное занимается подобным," - любила она говорить, намекая на то, что прибирать в ее доме может только человек искусства, а не какая-нибудь простая горничная. Искать такого человека она, разумеется, не спешила. Ее скрипка стоила целое состояние и бережно хранилась в инкрустированном драгоценными камнями футляре. Для Анны это был не просто инструмент, а продолжение ее души, способное тронуть самые потаенные уголки человеческого сердца. Но даже она, в моменты грусти, признавала, что ее сердце остается неподвластным даже самым проникновенным мелодиям. Скрипачка, устало выдохнув, открыла двери собственной квартиры, тут же раздраженно закатывая глаза. Переехав сюда не больше двух месяцев назад, девушка успела поменять стиль оформления своего жилища, по меньшей мере, пять раз. Любая непонравившаяся ей деталь в срочном порядке летела в мусорный бак, и заказывалась новая. А если покупка вдруг не подходила под интерьер, то Анна подстраивала под нее все вещи в квартире. И совершенно не важно, была ли замена заварным чайничком, который будет пылиться на полке, или новым комодом. Сегодня ее не устраивал оттенок ковра, который она купила вчера на аукционе, надеясь, что он идеально впишется в ее гостиную. "Слишком тусклый," – проворчала она, рассматривая его с отвращением, словно это была грязная тряпка, а не произведение искусства ручной работы, вытканное Йольфами и стоившее целое состояние. Она была готова поклясться, что вчера вечером, в полумраке аукционного зала, он казался ей более приглушенным, почти пепельным. Наверное, виноваты прожекторы. Или ее собственные ожидания. На одном из концертов, точнее после него, мальчик, на вид лет десяти, сказал, что Хесединг – неправильный ангел, ведь они, существа, призванные высшими силами, не должны быть столь алчны и горделивы. В ответ он получил фразу: "Ты не ценишь деньги, потому что у твоей семьи их просто нет," и брошенные в ноги, словно мусор, две купюры, достаточно внушительные, чтобы купить мнение ребенка. В их мире продавалось все: украшения, люди, их слова и поступки. Вот, например, сирены, гордо зовущие себя новым поколением только за то, что вместо хвоста у них были чешуйчатые ноги, расхваливали игру на скрипке Анны. Смешно, не правда ли? Верящие в свое превосходство во всем, что связано с музыкой, всего за двадцать тысяч глиммеров, своенравные потомки морских нимф утверждали в очередном репортаже, который сейчас показывали по телевизору, что Хесединг – гений своего дела. – Глупые существа, не знающие свою цену, – усмехнулась Анна. Эти слова были приятны ее слуху, как и шелест банкнот. Она включила телевизор погромче, позволяя льстивым заявлениям сирен убаюкивать ее, пока сама решала, какой оттенок серого лучше всего подойдет для штор. Возможно, жемчужный? Или графитовый? Решение предстояло принять немедленно, ведь Хесединг терпеть не могла, когда в ее идеальном мире что-то было не на своих местах. Она чувствовала, как внутри нее нарастает раздражение, унять которое можно было лишь одним способом – новыми покупками. Точнее, заменой ненужного барахла на нечто изящное. Стоило закончится репортажу, посвященному сольному концерту Анны, как телевизор тут же был выключен. Что будут показывать дальше, девушке уже не интересно. К тому же, программа обещала транслировать автогонки, так полюбившиеся жителям Брисфолла, но к которым скрипачка относилась резко отрицательно. Звуки газующих машин не располагали к спокойному отдыху, в котором нуждалась Хесединг. В принципе, все, что могло помочь сейчас - была теплая ванна, и отказывать себе в ней девушка не собиралась. Подхватив из шкафа белье, Анна, в очередной раз, смерив ковер скептическим взглядом, отправилась в другой конец квартиры. Ванная комната была просторной. Выполненная в светлых тонах, единственный источник света который она имела - зеркало, обрамленное светодиодной лентой. Вода набиралась достаточно быстро, что не могло не радовать девушку, уже успевшую раздеться и скинуть свои вещи в корзину для грязного белья. Сидя на бортике ванны, Анна думала о чем-то своем, разглаживая чувствительные крылья. Их мягкие, словно пух, перья приятно щекотали кончики пальцев, напоминая о её истинной природе. Люди часто говорили, что с ними, скорее всего, просто невозможно, но ангелы, с детства носящие это сокровище, были достаточно привыкшие, чтобы игнорировать любое неудобство. К тому же, Хесединг обожала ухаживать за ними. Специальными шампунем и щёточкой вычищать перья стало неким антистрессом. Разрывающийся телефон, оставленный в гостиной, начал раздражать на пятый звонок. Нехотя встав из ванны, девушка обмоталась махровым полотенцем. Пол под ней моментально стал мокрым и не помог даже коврик. Вода маленькими струйками стекала по коже с длинных каштановых волос, что плотно прилипли к спине. Четкие капли на крыльях разлетелись по всей комнате, когда Анна распахнула их. Помещение наполнилось легким шелестом, а воздух стал немного прохладнее от взмаха белых опахал. Рингтон продолжал играть, буквально крича о том, что произошло что-то важное, но скрипачка предпочла не торопиться, старательно обтирая тело и одеваясь. Выйдя из ванной комнаты ровно в тот момент, когда снова начался входящий вызов, девушка подождала несколько секунд, прежде чем ответить: - Я слушаю. - Хесединг, черт тебя дери, еще дольше не могла отвечать? - разражено кричит голос в трубке, и девушка закатывает глаза. - Я могу отключиться прямо сейчас. Не занимай мое время пустой болтовней, оно дорого стоит. - совершенно не вовлечено говорит Анна, отходя в свою спальню. - Завтра важное выступление... - Нет. - перебивает ангел. - Хесединг. Если завтра ты не выступишь, я клянусь, что твоей карьере придет конец. - Ты никто без меня, Рейчин. Так что, мой ответ - нет. Ищи другую дуру для завтрашнего мероприятия. - твердо говорит девушка и отключается, падая спиной на кровать и морщась. Тратить выходной она не хотела, даже за те суммы, которые обещали заплатить. День, когда можно просто побыть собой, стоил гораздо больше любого гонорара. Ночь выдалась на редкость неспокойной. Гроза обрушилась на Брисфолл внезапно и, судя по всему, собиралась бушевать до самого рассвета. Обычно Анна спала крепко, но сегодня каждый раскат грома заставлял проснуться, невольно сильнее сжаться в комок на кровати и укутаться в одеяло с головой. Она всей душой ненавидела такую погоду. Почему-то с каждой вспышкой молнии ей казалось, что в комнате кто-то есть. Они прятались за шторами, в темном углу шкафа, пугающе следя за Хесединг. Обычно, эти воображаемые "монстры" исчезали, стоило лишь всмотреться в них. Но не сегодня. Не этот. Он стоял у окна, в бледном свете молний, и улыбался. Неотрывно смотрел на девушку своими немигающими, ярко-золотистыми глазами. И пугал до чертиков, что было особенно иронично для ангела. Его улыбка, казалось, обещала что-то недоброе, а взгляд прожигал насквозь, будто видел все её самые сокровенные страхи. - Гроза. Это всего лишь гроза, - шепчет Анна, поднимаясь с кровати и нашаривая выключатель. Голден Стрит – самое защищенное место в городе. К тому же, она точно закрыла все двери и балкон. Ведь так..? Сомнение противным червем сверлило изнутри, разгоняя остатки сна и подпитывая страх. Но волна обманчивого спокойствия окатила ее, стоило комнате наполниться светом. У окна никого не было, а щель в шторах оставалась именно такой, какой ее оставила хозяйка квартиры перед сном. - Слава небесам, просто показалось. Я уже успела всякого надумать, - выдыхает Хесединг и делает нерешительный шаг назад, к спасительной постели. - И правильно сделала, что успела, милая, - разносится низкий, хриплый голос над ухом девушки, опаляя его дыханием, в контраст к холодным пальцам, проскользнувшим по шее, по ощущениям облаченным в алталсные пречатки. Громкий, полный ужаса крик разрывает тишину квартиры, но тут же тонет в оглушительном раскате грома. - Кричи, мне нравится это слышать, - хамовато шепчет незнакомец и крепко сжимает костяшки крыла ангела, заставляя Анну теперь уже визжать от острой, пронзительной боли. - Отпустите! Деньги! Я заплачу любые деньги, пожалуйста! - в панике взмолилась Анна, отчаянно пытаясь вырваться из стальной хватки, но её мольбы тонули в окружающей темноте. - Отличный ход, милая. Но вот незадача, я ненавижу тех, кто считает, что все можно купить, - смеется голос, а горло девушки резко оказывается сжатым массивной ладонью, достаточно чтобы перекрыть поступление воздуха, но не оставить очертаний руки. Анна чувствует, как темнеет в глазах, и отчаянно пытается забрать как можно больше воздуха. Но хватка лишь усиливается. Глухой, хриплый крик вырвался из горла брыкающейся Хесединг. Она почувствовала, как тонкое лезвие с шипением рвет специальную прорезь на атласной майке, болезненно задевая обнаженную кожу спины. Ткань мерзко затрещала, распарываясь под давлением. Ужас парализовал её, затуманивая разум, когда холодная сталь, подобно скальпелю, скользнула по месту, где бархатистая кожа переходила в основание изящного крыла. Обжигающий холод лезвия оставил за собой след невыносимой боли, словно раскаленным клеймом. - Нет, нет, нет, нет, только не их, не их, пожалуйста, - в бреду молит Анна, захлебываясь своими же слезами. Тело бьет мелкая дрожь, а перед глазами плывут черные пятна, застилая собой даже тусклый свет, проникающий сквозь задернутые шторы. В ответ на ее мольбу некто лишь усиливает давление лезвия, с хрустом прорезая плоть и окрашивая сталь в багровый цвет. Анна визжит, и этот крик, полный агонии и отчаяния, эхом отдается в голове, словно молот дробит остатки рассудка. - Как долго ты сможешь продержаться, милая? - насмешливо шепчет голос над ухом, обдавая ее щеку мерзким дыханием. Одновременно с этим мучитель с силой вонзает лезвие глубже, вырезая на коже уродливый, рваный узор. Кожу на спине начинает невыносимо тянуть, словно ее отрывают от костей. Если бы Хесединг еще могла связно мыслить, она бы поняла, что это от того, что падает ее почти отрезанное крыло, увлекая за собой обрывки кожи и мышц. Но она не могла. Сознание тонуло в океане боли, и она совершенно не соображала, когда те же самые зверства начали повторяться на другой стороне спины. Лишь кричала и плакала, моля о пощаде, предлагая любые деньги, золото, драгоценности, все, что у нее есть, в обмен на собственную жизнь. Но каждое ее слово, каждая жалкая просьба лишь подстегивала садиста, распаляя его жестокость. Он наслаждался ее страданиями, каждым всхлипом, каждым новым потоком слез. "Больше, больше!" - казалось, кричало его молчаливое нутро, и нож плясал по ее истерзанной плоти в безумном танце смерти. Тьма застилает глаза, и последним, что чувствует Анна, становится острая, жгучая боль в спине, будто раскаленный металл вонзился в плоть. Холодное, липкое прикосновение к щеке обжигает еще сильнее. Оторвали... Ее гордость, ее крылья, ее сокровище просто варварски вырвали со спины, оставив зияющую, кровоточащую рану. Остатки сознания ускользают, унося девушку в небытие, в спасительную пустоту, где нет ни монстров, ни боли, ни страха. - Улыбайся, милая. Ты искупила свой грех, - нежно шепчет голос, контрастирующий с жестокостью происходящего. Тишина в комнате давит, обволакивает звенящей пустотой. Грубая ладонь сильнее давит на щеку, оставляя тонкий, но ощутимый надрез у уголка губ. С одной стороны, потом с другой. Кровавая, неестественная улыбка, по мнению мучителя, теперь украшает искаженное ужасом лицо скрипачки. Кровь стекает по подбородку, смешиваясь со слезами. *** Стук капель дождя по стеклу эхом отдавался в пустой квартире. Лишь слабое зарево уличных фонарей пробивалось сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя причудливые тени на стенах. Тишину нарушало только тяжелое дыхание. Он стоял над телом, словно хищник над поверженной добычей, и рассматривал свою работу с нескрываемым, почти болезненным удовлетворением. Длинный, узкий нож, испачканный темной, запекшейся кровью, блестел в полумраке, словно насмехаясь над жертвой. Ярко-золотистые глаза хищно сверкали, отражая слабое сияние фонарей. – Почти закончено, – прошептал он, и в его голосе звучала неприкрытое, почти ласкающее слух удовольствие. – Осталось лишь лишить тебя того, что делает тебя… тобой. – Он наклонился, подхватывая оторванное крыло, некогда белоснежное, а теперь испачканное и слипшееся от крови, и провел пальцами по окровавленным перьям. Легкая, почти нечеловеческая улыбка тронула его губы. – Бесполезные, – пробормотал он, словно пробуя слово на вкус. – Абсолютно бесполезные, когда их лишают связи с небесами. – Он отбросил крыло в сторону, как ненужный мусор, и выпрямился, осматривая комнату цепким, оценивающим взглядом. Нужно уйти. Замести следы. Уничтожить все, что могло бы его выдать. Но прежде… Он подошел к окну, распахнул его настежь, впуская в квартиру свежий, влажный воздух и яростный рев грозы. Капли дождя хлестали его лицо. Он глубоко вдохнул, наслаждаясь запахом земли и озона, как будто принимал какое-то священное причастие. Ему нужно было очиститься. Ему нужно было снова почувствовать себя… человеком. Он закрыл глаза, и на его лице, под покровом падающих капель, застыло выражение скорби, быстро сменившееся триумфальной усмешкой. Игра только началась. - Скоро, - прошептал неизвестный, глядя на горизонт, где молния рассекла надвигающуюся тьму. - Скоро все изменится. И ты, ангел, стала лишь крошечной искрой в этом пламени перемен. Но, могу успокоить тебя, ты положила начало. Он обернулся, бросив долгий, почти болезненный взгляд на бездыханное тело. Ангелы... существа, сотканные из света и надежды, с неземной красотой, способной пленить и очаровать. Воплощение возвышенности и совершенства, символ безупречности. И даже сейчас, когда жизнь покинула это хрупкое вместилище, остатки былого великолепия проступали сквозь пелену смерти. Бережно, почти благоговейно, подхватив на руки хрупкое тело Анны, убийца медленно направился в ванную комнату. Из его уст вырывалась тихая мелодия, та самая, которую так виртуозно исполнила скрипачка на сегодняшнем концерте. Капли крови, проступавшие сквозь тонкую шелковую ткань майки, оставляли зловещий багряный след на мраморном полу. Он словно не замечал их, погруженный в свой безумный мир, где смерть и красота сплелись в единое целое. В его глазах читалась не то скорбь, не то триумф, словно он не просто лишил жизни, а исполнил некий важный ритуал. И теперь, с ангелом на руках, он был готов к следующему этапу. Вода наполнилась достаточно быстро. Без малейших церемоний и промедлений бросив тело в ванну, убийца усмехнулся. Слегка оттолкнув спину вперед и издав притворно-игривое "ой", когда вода хлынула в легкие, он снова достал свой нож. Надпись "Greed" на спине, вырезанная грубыми буквами, почти не читалась под слоем крови. Но она обязательно проявится, когда с девушки смоют всю грязь. Бросив окровавленный нож в воду и придав телу полусидящее положение, убийца расплылся в широкой, жуткой улыбке. В его глазах плескалось безумие. Он вышел из ванной, растворяясь в полумраке квартиры, оставив за собой лишь густой запах крови и страха. А вместе с ними – обрывки приторно сладких духов, которыми когда-то жила Анна, теперь безвозвратно разбитых и разлитых по жилищу. В квартире снова воцарилась зловещая тишина, пронизанная липким, осязаемым ужасом. Она нарушалась лишь монотонным стуком капель дождя, барабанящих по стеклу, и отдаленными раскатами грома, эхом вторящим безумию, что только что здесь произошло.