Останься здесь

Антон снова приходит избитый. Арсений смотрит сквозь дверной глазок на кровь в уголке его рта, видит сбитые костяшки, когда Антон убирает чёлку со лба, и больше всего на свете не хочет открывать. Он бы мог разыграть спектакль, притвориться, что его нет дома, что он где-то там, развлекается и веселится, а не ждёт Антона каждый вечер, как личный Айболит, пусть Антон и не собака, ведь собака тут скорее Арсений, если разобраться, но пальцы уже проворачивают замок и нажимают на ручку, распахивая дверь. Антон улыбается — немного виновато, но широко — и заходит внутрь. Он приносит с собой колючий холод и запах железа, уже, кажется, въевшийся в стены Арсовой квартиры, но каждый раз звучащий как в первый. Арсений злится, и грустит, и устало задаёт про себя очередной риторический вопрос Вселенной, но больше всего он всё-таки рад. Иначе не получается. Это ведь Антон. — Привет, Арс. Он всегда произносит это сокращение как-то по-особенному. Мягко, интимно почти, светло. Арсения разбирает на молекулы и собирает обратно за секунду, и эта магия слишком сильна, чтобы Антон о ней знал. Поэтому он хмурится и скрещивает руки на груди. — Что опять случилось? Голос получается и вполовину не таким суровым, как хотелось бы, но на Антона действует. Улыбка гаснет, глаза перестают рассматривать (и смущать) Арсения и изучают теперь пол. Раскаяние во всей пронзительной красе, но Арсений знает, что, пусть Антон и не играет, но надолго его не хватит. Он снова куда-то влезет, во что-то ввяжется, так или иначе покалечится и придёт к Арсению, потому что к кому ещё идти в такой ситуации, если не к своему соулмейту? В детстве, когда Арсений узнал, что родственные души способны буквально залечивать раны друг друга, он сначала долго кривился, потому что думал о том, что целовать нужно повреждённые места, а потом фантазировал о том, как это удобно, ведь если ходить с соулмейтом всегда и везде, то можно стать практически неуязвимым. Эти воображаемые картинки сейчас вызывают улыбку, но, повзрослев, он надеялся уже на другое — на любовь как в фильмах, чтобы способность исцелять шла приятным, но бонусом, а самым важным было узнать своего человека и разделить с ним все чувства, мечты и дороги. Встретив Антона, он поверил, что всё сбылось, но реальность оказалась жестокой. Антон — хороший, красивый, смешной и чудесный, раскрасивший Арсову жизнь яркими красками — не хотел его так. Не в качестве второй половинки души. Арсений смотрит на него сейчас и вздыхает. Зачем растягивать ожидание? Они не пойдут пить чай, словно случайно касаясь друг друга под столом ногами, Антон не поймает его на выходе из комнаты и не обнимет со спины, не останется на ночь и не встретит с ним рассвет. Он уйдёт, когда его раны заживут, и чем быстрее это случится, тем меньше потерь понесёт Арсений. — Иди сюда, герой. Это было странно только в первый раз. Первым он тогда оказался для них обоих, и они больше просто прижимались к губам друг друга, робкие и смущённые, чем что-то ещё, но в какой-то момент Антон отодвинулся, ликующе вскрикнул и показал Арсению абсолютно целую кожу на ладони, которая до этого пестрела царапинами — он умудрился стесать её об асфальт. Арсения завораживает процесс, есть в этом что-то действительно сакральное, но ещё больше завораживает сам Антон, поэтому он так ждёт этих моментов. Антон всегда целуется нежно, вдумчиво как будто. Арсений не знает, это его личная особенность или он такой только с ним, но от этих поцелуев он чувствует себя ценным. Не в целебном значении, которое эти поцелуи подразумевают, а по-другому. Как будто Антон хотел бы целовать его и без связи, как будто видел и желал именно самого Арсения, со всеми его страхами, волнениями и туманными перспективами в творческих планах. Это не так, конечно. Если бы было иначе, он бы не приходил только после драк и неудачных падений. Арсений каждый раз обещает себе, что сегодня не включится эмоционально, что поцелуй будет просто соприкосновением губ — приятным, но не более, и постоянно нарушает это обещание. Потому что Антон, наверное, не осознаёт, что в процессе жмётся ближе, что обнимает Арсения за талию, что издаёт милые, похожие на кошачье фырчанье, звуки. Порой, увлёкшись, он оставляет поцелуи на щеке или даже на шее, и Арсения пробивает мурашками от макушки до пяток. Потом Антон возвращается к губам и целует их снова — так бережно и аккуратно, что сердце заходится, не способное разыгрывать равнодушие и лишь дружеское участие. Оно хочет взаимности и принятия так сильно, что иногда, кажется, работает на износ, только бы Антон услышал своё имя в его ритме. Обычно Арсений отвечает так же легко, позволяя Антону вести, и постепенно поцелуй сходит на нет, превращаясь в дыхание друг другу в губы. Но сегодня он чувствует прилив отчаянной смелости и почти сдавшейся надежды. А что, если… Что, если он шагнёт дальше? Если к ненавязчивой и привычной нежности добавится так давно сдерживаемая любовь? Если он хотя бы так покажет, что чувствует? Вдруг что-то внутри Антона отзовётся? Его ладони на плечах Шаста ощутимо дрожат, когда вместо привычных движений губ он целует его глубже, открывает рот шире и, о, чудо, несколько драгоценных мгновений чувствует, как его языка касается язык Антона, а влажные руки проникают под футболку, и верит, что всё получится, но потом Антон отстраняется. Отпрыгивает, если быть точным и безжалостным, и Арсений точно знает, что проиграл. — Подожди, Арс. У Антона на лице — смесь удивления и шока, какого-то практически оскорбительного, если бы не следом пришедшее недоумение. Как будто Антон не верит, что такое вообще могло случиться. Как будто он поцеловал в щёку брата, а тот его внезапно засосал — сравнение неприятное, но приходит в голову самым первым. Чего на его лице точно нет, так это долгожданного осознания, что Арсений для него кто-то больший, чем удобный друг, и теперь они будут жить долго и счастливо. Сердце затихает, и Арсений чувствует онемение, охватывающее всю грудь. Похоже на наркоз, и сдержать истерический смешок от представления огромного шприца, торчащего из сердца, не получается. Он ощущает взгляд Антона на своём лице — ищущий что-то, возможно, ответ на вопрос, какого хрена сейчас произошло. Но ему нечего ответить, кроме никому не нужной правды, поэтому он из последних сил включает режим защиты. — Так, ну ты вроде снова цел и орёл, так что я бы, если честно, пошёл спать. Вообще-то он не в курсе, зажили ли раны Антона, потому что смотрит ровно в точку над его плечом. — Арс, я… — Завтра сложный день в универе, а я очень устал. — Арс! Но у Арсения и правда больше нет сил всё это выносить. Он подталкивает Антона к выходу и, открыв дверь, выставляет его на площадку, а сам запирается на все замки, впервые накидывая даже цепочку. Как будто защищает таким образом не дом, а своё кровоточащее сердце. Он слышит, что Антон не уходит, но не хочет видеть его даже через глазок. Он просто больше не может. Получается лишь обнять себя за плечи, словно в попытке залатать ту спрятанную наркозом дыру, и прислониться лбом к обивке двери. — Арс? Поговори со мной, пожалуйста. Голос Антона звучит приглушённо, но отчётливо, и выражение лица представить тоже очень легко — сведённые брови, опущенные уголки губ, грусть в глазах. Арсений не может говорить, потому что ему трудно даже дышать. — Я же чувствую, как тебе больно. Этого Арсений ни при каком раскладе не хотел. Он не желает Антону ни зла, ни плохого самочувствия. Он же не виноват в том, что Арсений не может дать ему то, что Антон ищет. — Скажи, пожалуйста, что происходит? Это из-за меня? Ему не хочется разговаривать. Но, когда пульс перестаёт бить в колокола в его голове, он понимает, что Антон заслуживает правды. Да и через дверь признаться должно быть легче, ведь он не увидит обеспокоенных зелёных глаз и не заметит, если в них проявится что-нибудь менее приятное. — Я больше не могу быть аптечкой, после использования которой ты уходишь к тем, кого действительно… кто для тебя важен. Я не могу, Антон. Антон молчит, и Арсений всерьёз допускает вариант развития событий, при котором тот уйдёт, раз теперь все точки над буквами обрели своё законное значение. Но вместо этого Антон задаёт неожиданный вопрос: — Почему ты думаешь, что не важен для меня? — Потому что ты приходишь только тогда, когда тебе нужна помощь. Он так долго собирал боль в свою внутреннюю копилку, так часто репетировал эту речь в голове, что теперь слова вылетают легко. — Я понимаю, что соулмейты — это не всегда про романтическую любовь, и что сердцу не прикажешь, и всё такое. Я ценю тебя и как друга, и как просто прекрасного человека, с которым мне посчастливилось не просто быть знакомым, но и оказаться связанным. Но я… дай мне время. Я больше не могу. Я отдал тебе всё, у меня больше ничего внутри не осталось, кроме боли. Он ждёт, что Антон, может быть, извинится, хотя не должен — просто он такой человек. Что отныне они будут видеть друг друга только в ленте Инстаграма, и, хотя это лучшее из решений, от этой мысли становится невероятно тоскливо. — Это был повод. — Антон не дожидается уточнений и поясняет сразу: — Драки, раны. Не всегда, но последние месяцы — да. Я не занимался селфхармом, не подумай, я не настолько отбитый, но был… чуть менее осторожен и чуть более дерзок? Как-то так. Возможно, это и означает отбитость, не знаю, я как-то не задумывался об этом. То, что говорит Антон, абсолютно лишено логики, но кое-что Арсений улавливает и на место отупения снова приходит злость. — Ты нарывался на драки? — Иногда. — Но зачем? — Чтобы можно было прийти к тебе. — Я не понимаю. Ты же сам сказал, что мы только друзья. Пауза после этих слов затягивается, но Арсений чувствует, что Антон не ушёл. Просто, видимо, подбирает слова, хотя что можно возразить на правду — вопрос риторический. — Я боялся. Пошутил тупо, то ли в надежде, что ты возразишь, то ли чтобы не услышать это от тебя. Арсений окончательно перестаёт понимать смысл его слов. Антон всё это время специально влезал в драки, калечился, придурок, а теперь выясняется, что он ещё и ждал от Арсения чего-то неправильного. — Но почему я должен был что-то такое сказать? — Потому что ты бы обязательно разочаровался во мне, если бы узнал поближе. Большего бреда Арсений в жизни не слышал. Именно это он и говорит, снова открывая дверь и находя Антона сидящим на его придверном коврике. Получается, их тут всё-таки двое — собак, смиренно ожидающих непонятно чего. Антон встаёт, отряхивая джинсы, и смотрит побитым щенком. Арсений без понятия, откуда в его голове все эти собачьи ассоциации, но сейчас есть вопросы поважнее. — С чего бы мне разочаровываться? — Потому что я ничего не понимаю ни в театре, ни в этих твоих чёрно-белых фильмах, ни в литературе. Я не люблю читать, зато обожаю пиво и футбол, а ещё — тупые комедии, играть в «Фифу» и лежать на диване. Антон перечисляет всё это так, словно каждый пункт — худший пример смертного греха, и Арсений уже открывает рот, чтобы задать ещё несколько вопросов, потому что он всё ещё не понимает, что происходит, но тут все линии наконец соединяются в одной точке — и до него доходит. Осознание похоже на удар, от которого лопаются верёвки, и вся тяжесть, которую он таскал на плечах, оказывается сброшена на пол. Арсений ловит взгляд Антона и говорит, не давая себе времени засомневаться: — Но я ведь люблю тебя. Глаза Антона распахиваются так широко, что это выглядит почти опасно. Он открывает рот, пытаясь что-то произнести, но вместо этого громко икает — и тут же заслоняет лицо руками. Арсений успевает рассмотреть покрасневшие щёки и, не думая, делает шаг вперёд и обнимает Антона, привстав на носочки, чтобы получилось прижать его голову к своей груди. Шастун послушно прижимается и позволяет себя баюкать, но через пару мгновений отмирает и обнимает в ответ — сильно, бескомпромиссно, словно обещая никогда больше не отпускать. Арсений закрывает глаза, потому что они снова подозрительно мокнут, и чувствует губы Антона на виске. Следом раздаётся шёпот: — Я тоже тебя люблю. Арсений не знает, способно ли исцеление заходить так далеко, но, кажется, рана на его сердце только что затянулась.