Эскизы сердца

Ночь обрушилась на Итэвон, как лихорадка — жаром, пульсом, вкусом перегара и сахара. Неоновые вывески жгли глаза розовым, синим, зелёным — казалось, сам город выдыхается светом. Лужи на асфальте отражали огни, как зеркала. Всё казалось влажным: воздух, кожа, взгляды. Толпа пульсировала. Музыка из баров выбивала ритм, который отдавался в груди. Я шёл — нет, пробирался — по тротуару, чувствуя, как кулаки сжимаются в карманах джинсов. Слишком много людей. Слишком много запахов. Слишком много… его. Рядом — Тэхён. Его шаги чуть впереди, он оборачивается, ловит мой взгляд — и улыбается. Как будто это обычная прогулка. Как будто я не разрываюсь изнутри. Камера болтается у него на груди, рубашка расстёгнута чуть больше нормы — и этот вырез на шее будто нарочно вырезан для того, чтобы я снова туда смотрел. Чёрт. — Кук, ты когда-нибудь просто бродил по городу? Без маршрута, без цели? — Его голос — хриплый, тянущий, как затяжка сигареты. — Я… всегда хожу с целью, — бурчу, глядя в сторону. На вывески. На людей. На что угодно, кроме него. — Тогда я тебя утащу, крольчонок, — ухмыляется он. И глаза блестят, как фонари после дождя. Крольчонок? Я моргаю. Это слово ударяет в живот, будто мне действительно провели по коже — легко, дразняще. Хотел возмутиться, но… нет. Оно зацепилось. Осталось внутри. Как маленькая, но очень цепкая заноза. Он тянет дальше. Сквозь толпу. Я иду за ним, хотя всё кричит — не надо. Но ноги слушают его, не меня. У лотка с хоттоками он останавливается. Сковороды шипят, воздух сладкий, липкий от мёда. Он берёт два пирожка и протягивает мне один. — Острое это совсем не моё. Сладкое — другое дело, — говорит он, будто это о чём-то большем, чем уличная еда. Я беру, откусываю. Горячее тесто, сахар. Мёд стекает, почти капает на пальцы. Я чувствую его взгляд, поднимаю глаза — и чуть не подавился. Он облизывает губы, глядя прямо на меня. Не в глаза. Ниже. — Вкусно, крольчонок? — голос у него тихий. Почти интимный. — Сладко, — выдавливаю я. Что же ты делаешь со мной? Чёрт бы тебя побрал. Он смеётся — низко, хрипло. Этот звук выжигает воздух между нами. — Ты такой милый, когда жуёшь, — бросает он, и мне хочется одновременно провалиться сквозь землю и… остаться рядом с ним тоже хочется. — Не называй меня так, — бормочу я. Слишком мягко, чтобы это звучало как протест. Он не слушает. Уводит дальше, будто знает, что я пойду. Мы оказываемся в маленьком кафе под тентами. Гирлянды мигают над головой, музыка льётся из колонок — лёгкий инди с глухим басом. Воздух здесь плотный, как ткань: кимчи, курица, специи, перегар. Тэхён опускается на стул, небрежно откидываясь назад. — Садись, крольчонок. Я угощаю. Я сажусь. Снова это прозвище. Он специально, да? Он заказывает: кимчи чон, яннём чикен, соджу. — Ты серьёзно? — спрашиваю, когда он упоминает алкоголь. — Это Итэвон, крольчонок. Здесь не думают о завтра. Здесь — наслаждаются жизнью сегодня. Глаза у него светятся. От гирлянд. От внутреннего огня. Не знаю. Просто светятся. Соджу приносит официантка. Он наливает — сначала мне, потом себе. Мы чокаемся. — За тебя и за неон, — говорит он, глядя сквозь рюмку. Сквозь меня. Одна рюмка. Другая. Он пьёт быстрее. Щёки розовеют, глаза блестят. Его движения становятся плавнее, как у хищника, который больше не притворяется. Он наклоняется. Под столом — его колено. Оно прикасается к моему бедру. Не случайно. Совсем не случайно. — Крольчонок… — голос у него глухой, влажный. — Почему ты такой неприступный? Я хочу… пробраться к тебе ближе. Я сглатываю. Колено прижимается сильнее. Молчи, Кук. Просто молчи. — Я… — начинаю, но слова расплываются. — Я не крепость какая-то. — А я — не первоклассный взломщик, — ухмыляется он. Его пальцы — на моём запястье. Сначала мягко. Потом — ощутимо. Они скользят вверх по предплечью. Медленно. Горячо. — Но с тобой попробовал бы… Особенно с тобой. Я пылаю. Реально пылаю. И не от соджу. От него. — Ты… — хриплю. — Зачем ты это делаешь? — Что — это? — Он наклоняется. Настолько близко, что я чувствую его дыхание. — Ты имеешь в виду… чувствую тебя? Я не выдерживаю. — А как же Богом? Юнги-хён? Ты с ними тоже так? Или только со мной играешь? Тэхён резко откидывается. Смеётся. Но не холодно. Смешно ему — по-настоящему. — Богом? Мы с ним в детстве делили одеяло. Он до сих пор смеётся, что я пинал его во сне. А Юнги… — Тэхён становится серьёзнее. — Он мой учитель. Помогает не облажаться. Особенно… с теми, кто по-настоящему важен. Пауза. Его глаза цепляются за мои. — А ты, крольчонок… — шепчет он. — Ты словно мой пожар. Я замираю. Его пальцы снова на моём плече. Колени — уже почти сплелись. Он приближается. Сейчас… Телефон вибрирует. Он чертыхается. Смотрит на экран. — Чимин, твою же мать… — отвечает. — Да. В Итэвоне. Что? Я слышу: “Поцелуйчик передай Гуку!” — и всё. Как удар в живот. Он отключается. Смотрит на меня. — Чимин передаёт тебе… поцелуй, — ухмыляется, но видно что немного нервничает. — Он просто… дружелюбный, — бурчу я. — А ты? Со мной ты какой, крольчонок? Тоже… дружелюбный? Он снова ближе. Его колено давит, взгляд — как вспышка. Не оторваться. И в голосе появляется что-то новое. Ревность? Вызов? — Завтра у реки Хан, — тихо говорит он. — Только мы вдвоем. Придёшь? Сердце стучит, как барабан. Только мы. — Посмотрим, — выдыхаю я. Но голос меня выдаёт. Он улыбается. Наливает последнюю рюмку. Его пальцы снова касаются моей кожи — то запястья, то плеча. Чуть дольше, чем нужно. Чуть ближе, чем дозволено. Когда мы выходим из кафе, ночь кажется ещё горячее. Он останавливается на тротуаре, смотрит на меня. — Придешь завтра, крольчонок? — его голос почти ласковый. Но внутри — что-то большее. Я усмехаюсь. — Наверное… — говорю будто мне все равно. Но знаю: точно приду, свой выбор я уже сделал. Он сжимает моё плечо. Тепло его руки остаётся со мной, даже когда он уходит в толпу, растворяясь в неоне. Я стою. В руке — пустой пакет от хоттока. Смешно. Но почему-то меня не отпускает.