Эскизы сердца

Сеул ночью был как открытая рана, истекающая неоном. Улицы гудели, но я их не слышал — в голове звучал его голос, хриплый, как старый джаз. Я стоял у студии Тэхёна, сжимая в пальцах потухшую сигарету, которая тлела без единой затяжки. Зачем я здесь? Его сообщение — «Крольчонок, ночь, студия, ты мой свет» — пришло, когда я ворочался в постели, и я сорвался, будто он дёрнул меня за невидимую нить. После реки Хан, после его губ, жгучих, как соус ттокпокки, после его «жалею, что мы не встретились раньше», я был потерян. Он как татуировка, которую я не планировал, но уже не могу вывести. Я толкнул дверь, и студия обняла меня полумраком. Свет софтбоксов лился мягко, как лунные блики, пахло плёнкой, кофе из банки и чем-то терпким, как его одеколон. Тэхён стоял у штатива, в чёрной рубашке, расстёгнутой до груди, джинсы низко сидели на бёдрах, открывая полоску кожи. Его взгляд поймал меня, и улыбка — дерзкая, как неоновый знак в Итэвоне — разрезала тьму. — Крольчонок, — сказал он, и его голос, низкий, как бас в наушниках, лёг на кожу, как прикосновение. — Думал ты сбежишь. Сбегу? Я хотел огрызнуться, но слова застряли. Его глаза — тёмные, с искрами — держали меня, как магнит. Почему я не могу сопротивляться? — Я же сказал, что приду, — буркнул я, сбрасывая куртку на диван. Пульс колотился, как игла машинки, и я отвёл взгляд, чтобы не утонуть в нём. — Мой смелый мальчик, — он шагнул ближе, и его пальцы коснулись моего запястья, лёгкие, но обжигающие. — Готов быть моей музой? Музой? Я нахмурился, чувствуя, как кровь гудит в висках. Что он задумал? — Что снимаем? — спросил я, прислонившись к столу, чтобы скрыть дрожь в коленях. — Тебя, — он щёлкнул камерой, не отводя глаз. — Твои тату. Твою душу, крольчонок. Для выставки. Мою душу? Я сжал кулак, чтобы унять смятение. Его слова были как штрихи эскиза — простые, но глубокие, и я не знал, как их принять. Он кивнул на чёрный фон, где свет рисовал резкие линии. — Стань там. И… — его голос стал ниже, — сними рубашку. — Ты шутишь? — Я замер, но он шагнул так близко, что я почувствовал его тепло, как пламя. — Хочу видеть твои линии, Кук, — сказал он, и в его тоне было что-то хищное, но нежное. — Покажи их. Я стиснул зубы, но потянул рубашку через голову, бросив её в угол. Холод студии коснулся кожи, но его взгляд — жгучий, как уголь — был сильнее. Он видит меня насквозь. Я стоял, чувствуя, как сердце бьётся под его глазами, и каждый щелчок камеры был как нежное касание. — Подними подбородок, — сказал он, обходя меня, и я подчинился, напрягая шею. — Хорошо… но не то. Он опустил камеру, шагнул ко мне, и воздух стал густым, как чернила. Его рука легла на мою шею, пальцы сжали кожу — твёрдо, с лёгкой дрожью, как будто он сам сдерживался. — Вот так, — прошептал он, наклоняясь, и его дыхание, тёплое, с ноткой кофе, коснулось моего лица. — Покажи себя, крольчонок. Я сглотнул, и звук был громким, как выстрел. Его хватка — лёгкое давление — пробудила что-то тёмное, горячее, как ток под кожей. Жар хлынул вниз, и джинсы вдруг стали теснее. Чёрт, я…Его глаза — глубокие, с голодной искрой — поймали моё смятение, и он улыбнулся, медленно, как зверь перед прыжком. Он знает, что делает. — Чувствуешь, да? — сказал он, и его палец скользнул по моей гортани, усиливая нажим. Я задохнулся, хватая его за запястье, но не оттолкнул. Его контроль был как ошейник — пугающий, но манящий, и я тонул в нём. Почему мне это нравится? — Тэхён… — хрипнул я, и голос сломался, выдавая всё. Я сдаюсь. Он наклонился ближе, его губы — в миллиметре от моих — дразнили, как свет в объективе. — Такой послушный малыш, — прошептал он, и его другая рука легла на мой торс, скользя по рёбрам, оставляя следы, как эскиз. Я застонал — резко, невольно — и его взгляд вспыхнул, как неон. — Кук, — выдохнул он, и его пальцы на шее дрогнули, как будто он терял контроль. — Ты знаешь, что убиваешь меня? Он рванул меня за руку, уводя к дивану в углу студии. Я рухнул на спину, и он оседлал мои бёдра, прижимаясь так, что я почувствовал его член — твёрдый, пульсирующий, жадный. Его губы врезались в мои — жёсткие, голодные, с привкусом ночи и чего-то дикого. Я ответил, кусая его губу, и его язык ворвался в мой рот, жадно вылизывая, углубляя поцелуй до хрипа, пока воздух не стал лишним. Его бёдра двинулись — медленно, с нажимом, потираясь о мой пах, и каждый толчок был для меня словно удар током. Я задохнулся, вцепясь в его рубашку, чувствуя, как ткань джинсов натягивается, как влага пропитывает боксеры. Его пальцы скользнули к моему ремню, дразня кожу над поясом, но не расстегивая — он играл, как с кадром, доводя до предела. — Тэхён… — я выгнулся, и стон — громкий, рваный — вырвался, как признание. Я не могу больше. — Да, крольчонок, — прорычал он, и его ритм ускорился, плотнее, с вызовом. Его попа тёрлась, надавливая, и я чувствовал, как он дрожит, теряя себя так же, как я. — Дай мне почувствовать всё, Кук. Я вцепился в его бёдра, пальцы впились в джинсы, и жар стал слепящим, как софтбокс. Его губы скользнули к моей шее, кусая кожу, и я задрожал, чувствуя, как напряжение в паху ломается. Его трение — твёрдое, ритмичное, с лёгким скольжением — било в точку, и я кончил, хрипло выдохнув, ощущая, как тепло растекается по ткани, липкое, постыдное, но такое нужное. Тэхён застонал — низко, гортанно, почти животно — и через секунду выгнулся, прижимаясь ко мне, кончая следом. Его тело содрогнулось, и я почувствовал, как его джинсы промокли, тепло смешалось с моим. Мы застыли, дыша рвано, его волосы щекотали мою шею. Липкость в джинсах была невыносимой, и стыд накатил, как холодная волна, но его смех — хриплый, тёплый, как винил — всё смыл. — Как пацаны в первый раз, — сказал он, отстраняясь, и его глаза сияли, как звёзды над рекой Хан. — Жалею, что не знал тебя в школе, Кук. Могли бы прогуливать уроки вместе. Вот так… Я фыркнул, но щёки пылали. Как я до этого дошёл? Его пальцы коснулись моей скулы, мягко, почти нежно, и я почувствовал, как что-то в груди треснуло, как старая плёнка. — Ты мой, — сказал он, и в его голосе не было игры, только голая правда. Я отвёл взгляд, но Тэхён потянул меня за подбородок, возвращая к себе, и его палец скользнул по моей губе, оставляя лишь покалывание от отсутствия его губ. — Завтра, — сказал он, и его улыбка была обещанием. — Предлагаю продолжить начатое на моем чердаке. Придёшь? Я усмехнулся, всё ещё чувствуя его ритм в теле, его вкус на языке. Я уже не убегу. — Куда я уж без тебя, — бросил я, и его хриплый смех был как свет в темноте. Я вышел в ночь, и Сеул гудел — машины, смех, звон велосипедов. Но я слышал только его — его стон, его «мой». Его след был во мне, как чернила, которые не вывести. Тем временем Чимин и Юнги брели по узким улочкам Хондэ, где фонари отбрасывали тёплые пятна на асфальт. Они шли плечом к плечу, пальцы то и дело касались, как будто проверяя, реально ли это. Чимин хихикнул, указывая на уличного художника, рисующего кошку с крыльями, а Юнги закатил глаза, но уголки его губ дрогнули. Они остановились у кафе, где пахло свежим хлебом и ванилью. Чимин прислонился к стене, глядя на Юнги, и его глаза блестели, как звёзды. — Хён, — сказал он, и голос был тише, чем обычно, но твёрже. — Я устал прятаться. Юнги замер, его пальцы, сжимавшие стакан с айс-кофе, напряглись. — Прятаться? — переспросил он, но в его тоне было что-то мягкое, как будто он знал, к чему это. Чимин шагнул ближе, его рука легла на локоть Юнги, тёплая, уверенная. — Я не хочу больше шептаться по углах, — сказал он, и его взгляд был открытым, уязвимым. — Хочу, чтобы все знали. Что ты мой. Что мы вместе. Юнги смотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то — страх, но за ним тепло, как угли под пеплом. Он отставил кофе, взял Чимина за руку, переплетая пальцы. — Ты уверен, Чим? — спросил он, и голос был хриплым, но нежным. — Это не просто слова. Чимин улыбнулся, и его улыбка была как рассвет. — Я никогда и ни в ком не был так уверен как в тебе, хён, — сказал он, и его пальцы сжали руку Юнги. — Давай расскажем. Тэхёну, Гуку, всем. Я хочу держать твою руку при всех, а не только в темноте. Юнги хмыкнул, но его взгляд смягчился, и он потянул Чимина ближе, касаясь его лба своим. — Ладно, малыш, — прошептал он. — Завтра. Расскажем. Но если Тэхён начнёт дразнить нас, я за себя не ручаюсь. Чимин рассмеялся, и его смех был как звон колокольчиков, растворяясь в ночи. Они пошли дальше, их руки сплетены, и Хондэ смотрел на них, как старый друг, хранящий их секрет.