Total darkness

      Ещё несколько дней пролетело для Саске и протянулось — для Сакуры. Весеннее солнце всё больше набирало силу. Розовые и белые цветки вишни пестрели то тут, то там, добавляя пейзажу Конохи праздничности, хотя фестиваль цветения уже закончился.       Раннее утро одного из последних дней марта началось для Саске неожиданным пробуждением. В окно его съёмной квартиры кто-то постучался. Парень плавно, словно горный родник, буквально вытек из постели и притаился за стенкой рядом с оконной рамой, не давая предположительному врагу и шанса себя обнаружить. Осторожно сдвинув тёмно-синюю штору, Саске увидел почтового ястреба. Учиха открыл форточку и забрал послание, привязанное к лапке. Птица что-то прокурлыкала и, распахнув свои коричневые крылья, взлетела.       Саске проследил за полётом птицы, параллельно настраиваясь на прочтение послания. Клочок бумаги таил в себе то, чего он хотел и страшился. Если бы какая-нибудь чувствительная натура, вроде той же Сакуры, должна была бы описать то, чем являлось оно для Саске, то на ум бы ей пришёл палач. Да, палач, который сам решает, выжить виновному или умереть.       Саске развернул бумажку одним отточеным движением. Она была исписана ровным тонким почерком с щегольскими завитушками на начале и конце слов. Иероглифы хоть и выглядели странно, читались очень явственно, и проблем в понимании написанного не вызывали. Отправитель написал много, но мало по делу.

Дорогой Саске-кун,

Знал бы ты, как мне приятно, что для решения важного для себя вопроса ты просишь подключиться именно меня. Приятно знать, что ты не забыл своего учителя…

      И много другой подобной дребедени, которую Саске читал через силу и очень бегло. Однако он наконец таки дошёл до интересуещего его фрагмента.

Описанные тобой симптомы действительно очень похожи на отравление специфическим ядом, направленым на поражение именно чакроканала. Так как я знаю о том, что в медицине ты не очень хорош, я опущу подробности моих предположений. Однако могу заявить, что если необратимые изменения ещё не начались, то я могу предложить по меньшей мере 14 способов обследования. Разумеется, больше половины из них не соотносится современным медицинским сообществом к числу гуманных, но из оставшихся 6 все вполне безопасны. В 4 из них будут применяется запретные техники. Однако для любого из этих способов мне необходимо присутствие пациента в одной из моих лабораторий.

Мои двери всегда открыты для тебя, Саске-кун, потому обдумай всё и приходи, когда сможешь. Буду ждать,

твой Орочимару.

      Несмотря на кажущуюся приторную манеру письма, Орочимару так и не смог (скорее просто не пытался) скрыть свою истунную сущность злобного учёного. Но это волновало Саске ещё меньше, чем сомнительность большинства его методов. Целых два неизвестных способа Орочимару побеждали в противостоянии с круглым нулём методов, придуманых в Конохе. Даже запретные техники, если уж они попадали под определение «гуманность», могли быть рассмотрены. А защитить Сакуру он сможет. Теперь это было его прямой обязанностью. Так он решил сам для себя.       Саске подбежал (сам с себя удивился) к тумбочке и, открыв шуфлядку — чуть не вырвав, к слову, — достал оттуда огрызок пергамента и карандаш. Молниеносно настрочил ответ и вскочил. Колено хруснуло, но Саске не обратил внимания. Он снова оказался у окна. Поднёся пальцы ко рту он свистнул.       Буквально через пол минуты ястреб вновь устроился на обратной стороне окна. Он подал лапку, чтобы ему повязали послание, демонстрируя свою натренерованность. А, когда парень закончил, взмахнул крыльями и снова улетел.       Весёлый клёкот отозвался в сердце Саске надеждой. Всё будет. Это главное.

***

      Сакура знала, какой сегодня день. И это знание заставляло её желать, чтобы он поскорее закончился. Она совершенно случайно проснулась в шесть утра, о чём её оповестил включённый радиоприёмник. Словно старая привычка вдруг пробилась сквозь время. У Сакуры был лишь один вопрос: зачем? Надеялась ли она ещё на что-то? Нет!       Сакура старалась приспособиться. Каждый день теперь хоть немного отличался от предыдущего, но всё ещё не приносил радости. Сакура знала, что обречена. Не было в Конохе такой технологии, которая могла бы совершить нужную ей операцию. А прежде чем такая появится, пройдёт ещё много лет.       Однако Цунаде-шишо не признавала очевидного. Она всё проводила процедуры и брала анализы. Что она пыталась выявить, Сакура не догадывалась. Всё, что можно было проверить, у неё проверили в первый же месяц пребывания в больнице. У Харуно даже создавалось впечатление, что её не знают, чем занять. А натренированная интуиция (или паранойя) подавала сигналы. Её не отпускало ощущение, что что-то не так. Словно её водят за нос. Но выразить свои мысли конкретно не могла.       По радио объявили восемь часов утра. Из динамика полилась зажигательная песня, воспевающая яркие солнечные лучи, милых котят и то, что все проблемы решаемы.       В восемь обычно приходил Саске.       Ещё несколько композиций сменили друг друга, когда замок щёлкнул, а дверная ручка повернулась. Чужая чакра вдруг вспыхнула. Четыре такие тёплые: Наруто, Ино, Цунаде и Какаши — четыре нежных: Хината, Шизуне, Тен-Тен и Темари! — одна текучая — Сая — и одна пряная — Шикамару. Две были едва различимы, но Сакура уже научилась угадывать в этих силуэтах своих родителей.       Она знала, почему они здесь. Не знала только, почему думала, будто бы эти люди поймут. Нет, она их любила, каждого с особой силой, но… Сейчас ей нужна была не компания, а одиночество. Она уже поняла, что эти люди её не бросят, однако Сакура не понимала, за кого они держатся.       Сакура не понимала, казалось бы, простых вещей. Кто она? Где она? Зачем она? И почему она?       Она — заучка по своей природе — не выносила чего-то не знать. Ей было жутко больно. Каждый новый день она снова встречала словно каторжница, которую всё никак не приговорят к казни.       Она любила их всех.       Не такая уж она и эгоистка.

***

      Саске не торопился. Вечер только-только вступил в свои права. Зная Наруто, вся процессия покинет палату Сакуры едва ли раньше восьми вечера. С другой стороны, она будет занята гостями. Неплохое времяпрепровождение для неё, привыкшей к огромному числу людей вокруг, а теперь этого числа лишённой.       Весеннее солнце припекало всё сильнее. Закатные лучи окрасили небо в красный. Облака стали розовыми и теперь напоминали клочки сахарной ваты. По листьям деревьев, отразившись от капель, что остались после мелкого дождика, скакали солнечные зайчики.       За всё время с получения того злополучного письма Саске так ни разу и не насладился закатом. Это было его ритуалом окончания дня в путешествии. Если только он не ввязывался в бой, который длился до самой темноты.       Он становился всё спокойнее и спокойнее. Почему-то Саске чувствовал, что скоро всё наладится. Может, он внушил себе, что Орочимару может всё, а потом ему останется только разбиться об реальность. Да, такую мысль Саске не отпускал, но кое-что всё-таки его успокаивало.       Цунаде и Орочимару переписывались целые сутки. Ястреб так устал летать туда-сюда, что на следующее утро едва-едва встал на свою жердь, ничего не поел, а только осушил три тары с водой. К вечеру Цунаде уже подписала у Шестого приказ о том, что Орочимару приглашается в Коноху на правах иностранного врача, компетентного в теме ядов. Какаши, когда она потребовала его подписи, ничего не сказал. И только тяжёлый взгляд серых глаз давал понять, что он не считал эту идею такой уж хорошей. Саске не сильно интересовало, почему, если Сакура снова будет здорова.       Улицы были пусты. Рабочий день уже закончился, а завтра начинался новый, потому почти во всех окнах горел свет. Темнело также быстро как и зимой, и дома напоминали гирлянды на новогодней ёлке.       В единственной руке Саске держал пакетик. Он был небольшой и неброский, но достаточно стильный. Сакура не могла оценить его стараний, но ему хотелось стараться ради неё. С другой стороны, самым важным было не столько наполнение пакета, сколько то, что Саске в него вкладывал. А вкладывал он душу, все возможные и невозможные сбережения, свою гордость и всего себя, в целом.       Множество вопросов роились в голове последнего Учиха, пока он был один. Надо ли ему это? Надо ли это ей? Почему она? Почему он? Почему они? Будет ли у них будущее? Пожалеют ли они? Сможет ли он осчастливить её, и осчастливит ли его она? Станет ли он для Сакуры стеной, которая защитит её от любых угроз, плечом, на которое можно опереться, родственной душой, с которой можно будет всем поделиться? Станет ли Сакура его самым близким человеком, его домом? Будет ли он с едва скрываемой радостью громко говорить каждый вечер: «Я дома!» — или это станет его проклятьем?       Саске не хотел, чтобы сожалела Сакура, и не хотел сожалеть сам. Долгие часы обдумывания, непрерывная мозговая деятельность, логические доводы. Всё это разбилось о сбившийся сердечный ритм. Сакуре вдруг стало плохо. В медицинские подробности его никто не посвятил, но Саске понимал, что всё не просто так. Сакура, по его догадке, стала жертвой панической атаки. Все условия совпадали. Он догадывался, какого ей, ведь пару лет назад терял зрение хоть и временно. Абсолютное ничто давит на сознание. Тогда Саске понял иррациональный детский страх темноты. Как ты можешь быть уверен, что тебе ничто не угрожает, если ты не увидишь этого? Никак…       Саске хотел, чтобы у Сакуры появилось «что-то», в чём ей не нужно было бы сомневаться. Создать для неё мир, даже если и не такой яркий и красочный, какой был доступен ей раньше, то хотя бы тёплый и надёжный, каким он хотел в идеть свою семью.

***

      Сакура никого больше не ждала. Как только её близкие покинули палату, она медленно погасила чакру, чтобы не создавать лишних подозрений, и равномерно расширила область её действия. Она полностью покрывала комнату, потому Сакура могла не беспокоиться.       Харуно встала с кровати и быстро подошла к шкафу. На ощупь определив наиболее подходящую одежду, она надела широкие спортивные штаны и какую-то из футболок, вероятно, принесённых Наруто. Дырок в ней не было, пахла она хорошо, так что вполне подходила под все требования.       Сакура знала, что ей нужно зайти в свою квартиру за снаряжением. Доверенность она отдала младшей медсестре ещё утром, так что деньги должны были в скором времени быть у неё.       Сакура остановилась посреди комнаты, пытаясь вспомнить, что могла забыть. Ничего больше не приходило ей в голову. Брать в побег что-то громоздкое можно было воспринимать в качестве самосаботажа. У неё было достаточно денег на сберегательном счету, чтобы прожить какое-то время до того, как она решит, где остановиться. Её навыки могли пригодиться какой-нибудь маленькой развивающейся стране. Например, Стране Чая.       Сакура как-то пробовала писать, учитывая свою хорошую память, чёткость и вывереность движений. Потому на подоконнике её палаты всегда располагалось несколько листов.       Сакура не сомневалась больше. Просто делала то, что, хоть и ранило её саму и, она знала, изранит сердца её любимых, было правильно. Сакура не хотела обременять их, не хотела быть мёртвым грузом. Она хотела не сделать им больно, но доказать, в первую очередь себе, что не обречена. Если выход непригляден, то это не значит, что его нет.       Быстро написав несколько столбиков иероглифов, Сакура оставила лист всё на том же окне. Она была готова, она приняла решение. Однако судьба тоже принимала решения, и для мироздания они, очевидно, были намного предпочтительнее решений Харуно.       Сакура услышала скрип железных петель. Девушка обернулась на вошедшего, зачем-то прятавшего свою чакру, встала в боевую стойку и стала выжидать сигнала.       Кто это?       — Кей-чан, это ты? — спросила Сакура, ожидая ответа. Девушка напряглась ещё больше, когда его не последовало. Если это не медсестра Кей, то кто? Кому ещё, кроме её близких понадобилась она?       — С днём рождения, Сакура, — тихо обронил проникновенный бас. Кратко, немного отрывисто. Так разговаривал только Саске.       — Спасибо, — сипло ответила Сакура, не испытывая и грамма благодарности за то, что Саске пришёл именно сейчас.

***

      Саске удивлённо осмотрел напряжённую Сакуру. Она стояла, вставив вперёд руки, ладони были сложены в кулаки. Уверенная бойцовская стойка.       Что происходит?       — Сакура?       Девушка прикусила губу. Мелкая дрожь прошлась по её плечам. Она опустила руки, всё ещё сжимая ладони в кулаки. Между бровей проявилась морщинка, тонкий нос дёрнулся.       Что происходит?       — Сакура, — повторил Саске немного громче.       Она вообще собирается реагировать?       — Са…       — Зачем ты пришёл? — грубо спросила Сакура. Она сжала кулаки ещё сильнее — Саске услышал тихий хруст. — Зачем ты пришёл?       Скрытая злость в её голосе больно ударила Саске поддых, но молодой человек не подал виду. Страшно подумать, сколько раз в такой ситуации отказывалась Сакура.       Не успел Саске ответить что-либо, дверь снова скрипнула. Учиха обернулся на неожиданного гостя. Это была миниатюрная рыжеволосая девушка. Большие карие глаза загнаного оленёнка метнулись к нему, а затем сфокусировались на бывшей начальнице. Она смутилась, прикусила губу и сжала край юбки невнятного в таком освещении цвета, а затем быстрым шагом подошла к Сакуре и, предварительно поклонившись, вручила ей увесистый свёрток.       Сакура нежно ей улыбнулась и поблагодарила. Девчонка большего не ждала и, выдавив прощание сиплым голосом, ретировалась из комнаты очень быстро. Лицо Сакуры снова стало хмурым, Саске не сомневался, что его — тоже.       — Что это? — серьёзно спросил он, ожидая необходимости вступить с этой строптивицей в полемику.       Сакура издала тяжёлый вздох. Её плечи опустились и всё тело разом стало расслабленнее. Она усмехнулась.       — Саске-кун, я ухожу из Конохи.       Её лицо было таким же светлым, каким он видел его в последний раз, когда уходил из деревни. Она впервые за всё время назвала его «Саске-кун». И эти слова подарили ему крылья. Удивительные крылья радости. И так же быстро обрубили их, ведь Сакура хотела уйти.       Саске молчал, словно, ударенный обухом по голове, потерял дар речи. Он всматривался в знакомые черты знакомой (ли) ему девушки (?). И не нашёл того, что искал — искреннего желания стоять до конца за себя и своих близких. Она казалась жутко уставшим путником, прошедшим больше тысячи километров, которому сказали, что до точки назначения осталось каких-то несколько метров.       Вдруг она заговорила:       — Сначала я думала, что мир вокруг меня не будет прежним. Мне казалось, что всё изменилось окончательно и бесповоротно. Но со временем я осознала, что ничто не изменилось на самом деле. Ни я, ни люди рядом. Я смогла научится слышать и чувствовать больше, чем раньше. Я наконец поняла: всё также, как было. Но ещё я поняла, что никогда не знала себя настоящую. Я всегда стремилась стать лучше, стать той, кем я никогда не была. В медицине, мне казалось, я нашла себя. Сейчас эта ниша для меня недоступна, но я могу учить других. И не только медицине! Я знаю, что умею больше, чем резать и зашивать людей и мешать яды. Только хочу понять, что именно.       Её тихий вкрадчивый голос затих. Она подала голову к потолку, словно хотела увидеть его цвет, а затем снова усмехнулась и стала в прежнее положение, глядя своими потухшими глазами прямо Саске в душу.       — Путь, я думаю, — диалог с самим собой. И мне нужно пройти его, также, как и тебе это нужно было.       — Нет, — вырвалось у Саске раньше, чем он мог подумать. Словно он что-то решал, словно он имел на это право. Он и сам удивился.       — Нет? Я ведь не спрашивала. — В голосе Сакуры поступили стальные нотки, а весь её стан снова стал похож на мраморную статую.       — Ты не можешь уйти.       — Почему? — удивилась она. — Ты ведь ушёл.       — Это другое.       — Ну конечно! — вспылила Сакура. — Тебе всё можно: и нукенином стать, и убивать направо и налево, и возвращаться, когда заблагорассудится! А я не могу уйти из деревни! Ни к Орочимару, ни к другому опасному преступник, кстати! Заметь, просто найти себя, а не мстить кому-то! Ничего криминальное, а мне и это нельзя!       Она зло дышала через нос, встав в самую напряжённую позу из всех до этого. Немного подождав, но так и не уняв свою ярость, Сакура продолжила:       — Иди ты к биджу! Понял?! Я буду делать то, что хочу, ты мне не указ! Я сама разберусь со своей жизнью!!! Без тебя, приходящего раз в два года, и твоего мнения, которое ты вдруг решил высказать! Кстати, какого чёрта, а? Решил, что вернулся и можешь что-то решать? Я это я, что бы я к тебе ни чувствовала раньше! А ты это ты, которому всегда было плевать. Хватит. Я ухожу.       Она уверенным шагом направилась к открытому нараспашку окну. Саске не злился на неё, он злился на ситуацию. Ответ ведь пришёл! Пришёл… Почему она собралась уйти именно сегодня? В свой день рождения…       Дикая ярость прорывалась наружу. Саске резким рывком оказался рядом с ней и схватил девушку за предплечье.       — Да подожди же ты! — Саске очень долго терпел и сдерживался. Он находился в напряжении, которое не выпускал дальше своих мыслей и редких кратких разговоров с Цунаде. — Ты же можешь подождать несколько дней, пока Орочимару прибудет! А потом уже принимать решения!       Плотина рухнула. Пути назад уже не было.       — О-о-орочимару? — осипшим голосом переспросила она. Сакура была растеряна. — Орочимару. Ты с ума сошёл?!       Саске опешил, во-первых, от такой реакции, во-вторых, от крика Сакуры. Он хотел как лучше. Хотел только помочь ей. Почему его первую за долгие годы бескорыстную помощь она отвергла так резко?       — Почему?       — Почему?! — если раньше Сакура просто злилась и отстаивала свои границы, то теперь была в ярости. На лбу проступила венка, а на впалых щеках появился злобный руменец. — Он убил Третьего, хотел убить тебя и Наруто, угрожал моей деревне! Я не буду принимать от него помощь!       — Но Пятая-то жива благодаря нему, — несколько дерзко заметил Саске. Холод пробрался в его голос. Так он намекал, что это единственный верный вариант. — И на войне его никто не просил уйти.       — Тогда у нас не было вариантов!       Её потухшие невидящие глаза смотрели прямо на него. И хотя он знал, что она не видела его лица, Саске придал ему ещё более суровое выражение.       — А сейчас у тебя вариантов сколько? А то я не в курсе. Удивительно, что ты вообще сказала мне, а не кому-то другому! — его голос сорвался на крик. Она почти не говорила с ним все эти дни, а теперь вдруг поделилась откровением, которое, видимо, причиняло ей боль. То, что она не могла поделиться с ним больше ничем, причиняло боль уже Саске.       — Да, — непонятно с чем согласилась Сакура, а затем продолжила: — И опять ошиблась. Надо было поговорить с Какаши, он бы понял меня.       Больше Саске не сдерживался ни секунды.       — Ошиблась, значит! Вот как. Может ты его и любить будешь, он же понимает, с Орочимару не сотрудничает и вообще Хокаге, будешь жить в достатке?!!       — Что ты несёшь? — тихо спросила Сакура. Она устала, ей надоело понимать, теперь ей хотелось, только чтобы её поняли. — Он поддержал меня. Был рядом с самого первого дня. Он, а не ты, буквально вынес меня на улицу, когда мне было так плохо, что я начала думать о суициде! Он, а не ты, подбадривал меня. — Сакура замолчала, обдумала, стоит ли ему говорить, и выпалила: — Он обдумывал для меня рабочие перспективы, потому что знает, что я без работы умру. Было бы действительно легче, люби я его…       Саске наконец понял, что сказал. Он не имел права злиться на Сакуру. Она не перекидывала на него свою боль, старалась вообще не напоминать ему о себе. В памяти всплыло предложение из письма Наруто: «Сакура против». А он, даже зная всё это, просто сидел рядом. Сакуре важно знать. Она не сможет догадаться сама, пока он не скажет всё чётко.       Когда Саске понял свои чувства? Едва ли в момент, когда прочёл письмо. Может раньше? Скорее в последние несколько недель. А может и вовсе сейчас. Она была для него важна. Если она исчезнет из его жизни без следа, по которому он сможет её найти, то Саске не видел особого смысла в таком существовании.       — Жаль, я только подумал, что смогу признаться тебе, — почти прошептал он.       — Что?       Саске сел на край больничной кушетки и взял её маленькую, словно детскую, обветренную ладонь в свою.       — Я люблю тебя, Сакура.       Он сказал это так тихо, что она едва услышала. Но сам его шёпот уже означал многое. Он делился с ней своим, самым сокровенным. Тем, что могло его уничтожить.       — Дай мне шанс, — сказал он, поглаживая сухую кожу тёплых женских рук, — пожалуйста.       -Я попытаюсь, — пообещала Сакура после долгого молчания. — Но если я скажу, чтобы ты ушёл, то оставь меня.       — Хорошо.       — Уходи, Саске.       — Но…       — Ты обещал, — перебила она его.       Саске кивнул, но спохватился и сказал:       — Да, прости.       Саске вышел из больничной палаты, но напоследок обернулся. Сакура сидела, направив взор в сторону окна. Ветер колыхал зановески и развевал её отросшие волосы. Пасмурное небо и её серьёзный вид сделали её похожей на генерала, выбирающего из двух заведомо проигрышных стратегий.       Сакура была права. Мир не изменился ни на секунду. Изменились лишь они. Саске надеялся, что это были изменения в лучшую сторону.