Letum, часть первая - Artemísia

      Первым делом Черт стягивает с нее эти дохрена мешающие тряпки. Девчонка шипит и дергает его за воротник, он, усмехнувшись, снимает рубаху. Наклоняется, проводит губами по шее, прикусывает кожу на груди, спускается ниже к треугольнику темных, внезапно мягких волос. На пробу касается ее языком, там же, где до этого касался пальцами. Слышит изумительно тонкий всхлип. Это прекрасно, но мало и он проникает в нее пальцами. Блять... Садится. Сжимает пальцы на девичьих бедрах — будут синяки, хотя хочется сжать мелюзге горло. — Ну и хрена ли ты остановился? — Ну и хрена ли ты не сказала? Ты — девица! — А то ты не понял, что не пацан, когда в штаны мне полез. Девчонка тоже садится. Прижимается плечом. Шепчет на ухо: «Если пан предпочитает как с мальчиками, то это не проблема. Но сейчас, верни, блять, свой язык обратно». Что за молодежь распущенная пошла. Черт опрокидывает ее на землю, наваливается сверху. — Пан предпочитает не трахаться с детьми, блять. Мелкие острые зубы прокусывают кожу на его плече. — Я не ребенок. — Возражает девчонка, но как-то неуверенно. — Ты девица, — с нажимом повторяет Гинек. Кажется, до нее доходит. — Это проблема? Для тебя? Религиозные принципы, моральные терзания, страхи? Никогда не... Черт прикусывает ей губу, иначе она не заткнется. — Это проблема для тебя. Притормози, Птичка, пока я ещё готов остановиться. Тебе не понравится, если первый раз это будет... так. Она вздыхает, толкает его в плечо, сил его сдвинуть у девчонки, конечно, нет, и он послушно переворачивается на спину. Трава сырая и холодная. Вечер стремительно катится в пизду, то есть нет, но... Блять. Ее вес на бедрах почти неощутим. Чтобы дотянуться до его уха, Катаржине приходится лечь на него, она ёрзает и сопит. Почти погасшее желание вспыхивает снова, Гинек выдыхает через сжатые зубы и пытается думать о висельниках у дороги. Голос у Катаржины хриплый, ломкий. — Вот уж не ожидала высоких моральных принципов от... Черт вызверяется, хватает ее за горло и сжимает. — От кого? От убийцы, от наемника, от бандита? — От рыжего, — Птичка смеётся, подаётся вперёд — выдыхай. Через неделю меня будут трахать из чувства долга, представляя на моём месте совсем другого человека. Я хочу иметь хоть какое-то представление о том, как это, когда хотят — меня. Не деньги или влияние моего отца, не того, что я рожу наследника, а меня. Поэтому засунь свои терзания в жопу. Carpe Diem. Пусти. Катаржина соскальзывает вниз, сражается с завязками на поясе. Дёргает, шипит, распускает узел и выдыхает ему в живот. Стягивает брэ чуть ниже, помочь он не пытается — сама хуйню задумала, сама пусть разбирается. Ох, черт. Рот у нее охуительно горячий. Черт запускает руку в странно короткие волосы, пытается быть аккуратным, никогда, блять, он этого не умел. После очередного неловкого движения Птичка смеётся ему в живот. — Покажи, — шепчет, притягивая его руку и укладывая себе на макушку — как тебе хочется. Я быстро учусь. Блять, и правда быстро. Руки приходится убрать, желание вцепиться в затылок и просто трахнуть этот мягкий, жадный рот — почти непреодолимое. Этому сильно способствует понимание, что все, все, что она делает — делает впервые с ним. Вот только Птичка заслуживает того, чего просит. Черт притягивает ее выше, прижимает, целует. Сука, он лет с пятнадцати такой хуйней не занимался. — Моя очередь, — перекатывается не разжимая рук. — Что ты там говорила, куда мне вернуть язык, ммммм? Дурость, конечно, но ему хочется оставить на ней свои следы. Чтобы тот, кто разденет её через неделю, видел. Прикусывает тонкую кожу на сгибе бедра, на животе, на груди, снова на бедре. Катаржина возмущенно шипит и хватает его за волосы. Нажимает, чтобы спустился ниже. Черт фыркает, но позволяет – будто смогла бы заставить. Ей нравится, если нажимать языком сильно, обводить по кругу, еще и еще раз. Он действительно никогда не... Ну правда, на кой черт ему девственные паночки, когда полно весёлых, доступных, знающих, что делать, девок. От заморочек знатных дам только головная боль. Так что сегодня они примерно в одинаковых ситуациях. Черт ловит очередной хриплый стон, садится, слышит раздраженное шипение: "Да мать твою, опять?", притягивает ее ближе за бедра, почти входит, но замирает только коснувшись. Катаржина замирает тоже. Глаза у нее закрыты. Какой бы наглой она ни пыталась казаться – ей страшно. Уж что-что, а страх он чует, получше иного пса. — Посмотри на меня, Птичка, ты точно этого хочешь? Я не умею быть мягким. Это не будет бережным или нежным. Если ты боишься, то... — Конечно, боюсь. — она, наконец-то, решается посмотреть на него. Ее и без того темные глаза кажутся черными, Катаржина облизывает пересохшие губы. — Хочу. Сейчас. Давай уже. Входит он одним движением, сразу на всю длину. Преодолевая небольшое сопротивление, погружается в теплую тесноту. Выдыхает. Замирает, наслаждаясь моментом. Открывает глаза, пытается не перейти на привычный резкий ритм. Выходит почти до конца и снова подаётся вперед. Старается делать это медленно, черт его знает, так лучше или хуже? Немного напрягает тишина, Птичка лежит, закрыв глаза, и как бы не плачет — но молчит. Черт наклоняется ближе, наверное, нужно сказать или спросить что-то, но в этот момент Катаржина начинает отвечать, подаваться навстречу его движениям. И получается только судорожно выдохнуть привычное ругательство и сжать зубы. Долго он в таком темпе не продержится, не приспособлен он для этих... галантных штук и невинных дев. Невинная дева под ним выдыхает: «Гинек, блять, расслабься» и обхватывает его ногами. И Гинек расслабляется, почти уверенный, что пожалеет об этом. Сдавленный звук, который издаёт Птичка, больше похож на рыдание. Остановиться он в любом случае уже не сможет. Очередной вскрик на вдохе, скорее удивлённый, и тут же на выдохе: «ох, черт, да». Ему в бедро вцепляются тонкие пальцы, словно желая притянуть ещё ближе. Она снова охуительно шумная, и это пиздец как хорошо. Особенно громкий вскрик совпадает с изламывающей судорогой; упираясь затылком в землю, Катаржина стонет его имя. Этого хватает, чтобы его тоже накрыло привычным, освобождающе-изматывающим удовольствием. Опыт таки не пропьешь, он успевает выйти и излиться ей на живот. Дыхание восстанавливается медленно. Стоит, наверное, скатиться в сторону. Вместо этого Черт целует ее ещё раз — вдумчиво, тщательно, аккуратно. Упирается лбом в землю, касаясь своей щекой девчачьих растрёпанных волос. Волосы пахнут дымом, пеплом, серебром, ядовитой солью и порохом. Он все же откидывается на спину. Ложится на сырую траву. Думает, как ее теперь везти обратно, вряд ли девица на лошадь сможет сесть. И куда вообще везти? В Сломанное Колесо? Ну а что, тогда уж можно и на главной площади проорать: «Я трахнул будущую жену, сиятельного пана Птачека, и что вы мне сделаете?» Катаржина возится рядом, шуршит чем-то. Молчит. — Куда ты дела платье и косу? Смеётся: — У меня нет косы, это сетка для волос с накладками — украшение. Когда один дурень веревку на шее рубил, — срезал волосы. Все, что осталось, — все при мне. — Тебя что, вешали? — Почти. — Ахуеть. Она шлёпает его по животу, мотает головой, чтобы он подвинулся. Стоит ему перебраться на измятую ткань, перекидывает через него ногу, усаживается поудобнее. А, вот зачем он двигался, чтобы у нее ноги на траву не соскальзывали. Гинека разбирает смех. Наглая малявка шикает, чтобы не ерзал. На ней рубаха, когда только успела нацепить, но все равно плечами подергивает — холодает. — На рассвете мне нужно быть в Ратае, но до того момента я совершенно свободна. Как насчёт моего предложения? — Какого, блять, предложения? — Попробовать как с мальчиком? — Пиздец, я кажется понимаю, чего дядюшка в монастырь хотел тебя сплавить. Признавайся — тебя нам подкинули что ли? Какие-нибудь дикие духо-бабы. Да хорош ржать уже, или пересядь чуть выше. — Это значит нет? — Это значит да, но мне нужно выпить. И отлить. И перебраться под крышу, дождь начинается. На лошадь сесть сможешь? — А чо, бля, если нет? — Фу, пани, что за манеры. Если нет, — так донесу. Тут недалеко. До рассвета ещё часа четыре. До заброшенного дома травника они совсем немного не доехали. Как она там сказала, лови момент. А чо бы, блять, и нет.