L'amour ne fait pas d'erreurs

За окном двадцать пятое ноября, холодная ночь вступила в свои права рано и властно. Запотевшее стекло окна едва пропускало тусклый, мертвенный свет уличного фонаря, дрожащий в хлопьях несущегося снега. Ветер, настоящий питерский, не выл — скрежетал. Он бился о стены дома, как озлобленный зверь, пытавшийся выбраться из клетки, гнал по мостовой колючую поземку, сотрясал рамы и кричал в водосточных трубах протяжно, тоскливо, безнадежно. Холод, казалось, просачивался сквозь стены, наполняя комнату сырым, промозглым дыханием наступающей на пяты зимы. Тусклый свет масляной лампы боролся с надвигающейся тьмой, отбрасывая дрожащие, гигантские тени на обшарпанные обои и стол. Воздух стоял спертый, пропитанный запахом дешевого табака, чернил и старой бумаги. Достоевский сидел не писцом, не мыслителем, а словно разбитая фарфоровая кукла, отброшенная в угол из-за поломки. Плечи его были ссутулены под невидимой тяжестью, спина неестественно сгорблена. Лицо, обычно умиротворенное, сейчас было под маской усталости. Темные круги, синяками лежавшие под глазами, сливались с тенями зимы. Взгляд, устремленный куда-то в пространство перед грудой исписанного пергамента, был тусклым, отсутствующим. Не гнев, не отчаяние светились в нем – лишь глухая, всепоглощающая тоска. Тяжелые веки прикрывали глаза, будто держать их открытыми было уже невыносимо.  Перед ним лежал лист бумаги, испещренный нервными, сбивчивыми строчками, порой уходившими то вниз, то вверх. Перо валялось в стороне, чернильница стояла открытая. Вокруг ножек стула, под столом, клочьями и мятыми шарами – валялись неудавшиеся строки. Он не рвал их с яростью, не швырял с отчаянием. Он просто... брал очередной лист, на котором слова сплетались в мертворожденный, фальшивый узор, смотрел на него пустым взглядом, слабо сжимал пальцами и ронял вниз. Или медленно, без всякой силы, сминал в бесформенный ком и отпускал. Бумага падала бесшумно или с легким шелестом, присоединяясь к растущему на полу кладбищу несостоявшихся строк. Каждый выброшенный лист был не жестом, а лишь признанием полного внутреннего истощения, капитуляцией перед творческим бессилием, которое сегодня казалось абсолютным. Тишина в комнате была зловещей. Ее не нарушало даже скрежетание пера. И лишь завывание ветра за окном да редкий, тяжелый вздох Фёдора, больше похожий на стон, нарушал гнетущее безмолвие. Мужчина сидел посреди хаоса бумаг, побежденный ноябрьской тьмой, холодом и, что страшнее всего – полным опустошением собственной души. Мысль не цеплялась ни за что, воля была парализована, оставалось только смотреть, как снег за окном хоронил мир, и безвольно ронять на пол доказательства собственной смерти. Костный, въедливый холод, пропитавший ночь и не отступивший с рассветом, заставлял стынуть дыхание. Фёдор не просыпался до обеда, и лишь после звона колоколов из церкви неподалеку —  соизволил подняться из беспокойного царства Морфея. Веки слипались, а каждое движение требовало нечеловеческих усилий. Мужчина сбросил с себя грубое, и совсем не согревающее одеяло, после сел на краю кровати, ощущая, как холодный пол жжет босые ступни сквозь тонкие носки с дыркой на большом пальце. Позвоночник ныл тупой, разлитой болью, а суставы скрипели от неподвижности. Встав на ноги, по телу прошлась волна головокружения, а в глазах потемнело. Достоевский схватился за спинку стула, чтобы не рухнуть обратно, мир покачнулся и поплыл.  Путь по коридору казался бесконечным. Квартира, точнее коморка эспера была довольно безобразной. Грязные бежевые обои и деревянный паркет, скрипящий под каждым шагом. Местами торчащие гвозди и минимум мебели. Ноги волочились, цепляясь за половицы, будто вязли в густом болоте. Кухня встретила его запустением и тем же всепроникающим холодом. Пустой, местами поржавевший чайник на плите смотрелся укором. В кастрюльке застывшая серая масса — остатки вчерашней каши, покрывшаяся жесткой коркой. Достоевский ткнул в нее ложкой без интереса – посудина вязла с глухим звуком. Мужчина достал жестяную коробку с изворотливым рисунком — кофейные зерна. Едкая дрянь, но полезная, так считал Фёдор. Он насыпал чайную ложку в небольшую кастрюлю — единственную, что была у него в доме. Заварил кипятком, едва дождавшись, когда вода зашипит на дне чайника. Пар на мгновение окутал его лицо, но не согрел, лишь подчеркнул общую сырость и синяки пол глазами. Взяв с верхней полки металлическую кружку, тот налил в нее содержимое, едва не подпалив пальцы. Он пил горячую воду с бледным оттенком кофеина, глотая комья холодной твердой каши. Еда не приносила ни тепла, ни насыщения, лишь заполняла пустоту в желудке тяжелым, безвкусным камнем — топливо для существования, не более. Ни мысли, ни желания – только механическое движение челюстей и взгляд, уставленный в окно, покрытое ноябрьским льдом.  Прочесав пятерней замасленные, отросшие волосы, мужчина накинул старое синее пальто прям на ночнушку, не застегиваясь. Выйдя на улицу, холод врезался в лицо, как пощечина, но Фёдору не было холодно. Воздух был колючий, и обжигал легкие на вдохе — приятно. Снег перестал падать хлопьями, теперь это была мелкая и колкая крупа, гонимая порывистым, злым ветром. Она секла лицо, оставляя ссадины и забивалась под воротник. Солнце давно зашло в зените, но свет был скорее мертвенно-серым, лишенным тепла, как в больничной палате, где эспер бывал довольно часто, чем ярко-желтым, каким описывали это смертельное ярило в стихах. Фонари еще горели, их желтые пятна тускло размывались в общей пелене. Достоевский не знал куда шел, – но сидеть в ледяной комнате стало невыносимо. Мужчина шел медленно, тяжело, засунув руки в дырявые карманы пальто, смотря на обледеневший тротуар. Город как пару часов назад отошел ото сна, люди в пальто и высоких шляпах мчались кто куда, но для него это были лишь чужие, поспешные тени, проносящиеся мимо с озабоченными минами. Звяканье конок, крики разносчиков – словно из под толстого стекла, все глухое и бессмысленное. Ни мыслей, ни образов – только серый вакуум внутри, отражающий такой же холодный мир снаружи. Ветер выл в подворотнях, срывая с крыш пласты снега. Фёдор Михайлович поднял воротник ночной рубашки, сутулясь еще больше. Прогулка не рассеяла мрак, не принесла облегчения. Она лишь еще острее напомнила о пустоте внутри. Он резко развернулся, потянувшись обратно, к своей холодной конуре, где ждали лишь выброшенные строки и все та же, давящая тишина. Шаги его по снегу были медленными, тяжелыми, без цели – лишь движения вперед по инерции, на фоне строящегося Благовещенского моста, превращая его в гигантский, зловещий скелет, где порой мелькали строители, одетые в несуразные наряды. А рядом, как насмешка над его тоской, высилось пестрое здание цирка, яркие афиши на его стенах казались особенно пошлыми в этом сером унынии. Шум города – грохот телег по набережной, крики рабочих на мосту – был лишь глухим гулом в его опустошенной голове.  И тут, на промерзлом пятачке земли между мостом и глухими стеной цирка, он увидел странное движение, резкое и совсем не вписывающееся в унылую картину, которую успел представить себе Фёдор. Молодой мужчина, около двадцати пяти лет, одетый в чудной карнавальный костюм, был бельмом на фоне белоснежного снега. Он не просто ходил, а делал какие-то странные, порывистые упражнения: резко приседал, вскакивал, размахивал руками, как будто отгоняя невидимых птиц или дирижируя толпой. Его шею не оберегал шарф, как должно было, а волосы… белее чем снег, густые, были заплетены в одну невероятно длинную косу на затылке, которая при его резких движениях хлестала по ногам и спине, почти достигая пят, как живой, нелепый лисий хвост. Но больше всего Достоевского поразило его лицо. Оно было не просто румяным от холода и движения – оно пылало, покрытое совершенно нездоровым раскрасом по меркам Фёдора. Глаза, необычного цвета, один - бирюзовый, словно летний цветок, другой - серый, словно тот был слеп, горели каким-то внутренним, лихорадочным огнем. Он дышал ртом, коротко и часто, пар клубился вокруг нежнакомца облаком. Он выглядел одновременно и смешённым, и жалким. Но таким живым, как писатель не чувствовал себя уже очень давно. Удар. В груди Фёдора что-то сжалось, а потом порвалось. Он замер, забыв о холоде, о ветре и о собственной усталости. Эта нелепая фигура в кафтане, с косой, прыгающая на морозе перед монументальной стройкой и столь вульгарным на фоне серый массы цирком – символ, да грубый, да странный, но такой необузданный. Тот символ, о котором Достоевскому хотелось кричать прозой. Его Муза явилась не в виде прекрасной девы, а в облике чудака с лихорадочным взором, странным лицом и длинной косой. Его сердце забилось учащенно, а кровь стыла в жилах. В глазах, еще минуту назад тусклых, вспыхнуло настоящее, жадное желание. Рука инстинктивно потянулась к внутреннему карману пижамы – за карандашом, и скомканным клочком бумаги... Присвоить. Запечатлеть. И в этот миг загадочный незнакомец, закончив очередной резкий поворот, взглянул прямо на Фёдора. Нет, не мимоходом, а пристально, его горящие, чуть безумные глаза встретились с глазами Достоевского, полными внезапного озарения и страха. Этого было достаточно. Восхищение в глазах Фёдора моментально погасло, сменившись мгновенным, жгучим в груди стыдом и паникой. Он почувствовал себя глупцом, подглядывающим за жизнью незнакомого человека, пойманным с поличным на краже вдохновения. Муза оказалась слепа. Или он сам был слеп? Ледяная пустота хлынула обратно, смывая вспышку тепла в груди, но теперь она была горче, острее. Не смотри. Грязный. Мысль ударила, как ножом. Не раздумывая, и не пытаясь даже кивнуть или пробормотать приветствие, что было бы бессмысленно – незнакомец уже отвел взгляд, вернувшись к своему веселому занятию, Фёдор Михайлович резко развернулся. Он не пошел – он побежал. Топот его сапог по обледенелому тротуару был бессвязным, сбивчивым, как его вчерашние скомканные листы. Он бежал, спотыкаясь, не замечая холода и снега под ногами, который теперь впивался в него с удвоенной силой, не видя ничего, кроме темного пятна входа в его подворотню спереди. Бежал от видения, от стыда, от внезапного света, который оказался лишь миражом его больного ума. Бежал обратно в свою теплую пустоту, туда, где на полу валялись лишь мертвые слова, а в груди – знакомая тяжесть, теперь отягощенная горечью неудавшегося чуда. Вихрь снега и воя ветра за стройкой моста поглотил нелепую белоснежную фигуру и унес с собой последнюю искру этого дня для Фёдора.