L'amour ne fait pas d'erreurs

Двадцатое декабря. Канун Нового года и третья неделя Адвента. Холод впивался в кости, но был не яростным лезвием метели, а тупым, сырым ножом, точившим ребра под тонким сукном пальто. Воздух звенел от мороза, но ветер стих — стихия устала, отступила, оставив город в хрустальной, неподвижной тишине. Над крышами висело низкое, молочное небо, отражающееся в замерзших лужах, как в потускневших зеркалах. Фёдор шел по Садовой, руки глубоко засунуты в карманы пальто — единственное убежище от пронизывающей стужи. Пальцы внутри были сжаты в кулаки, пытаясь сохранить оставшиеся крупицы тепла. В губах — сигарета. Дешевый табак. Дым вырывался струйкой, белесой и тонкой, сразу же застывая в воздухе, как призрачный след его мыслей. Достоевский не спешил, шел, отмеряя шагами тяжесть зимнего дня.  Город преображался. Лавочки, еще вчера угрюмые и полупустые, теперь сияли разноцветными огнями. Запотевшие окна были завешаны гирляндами из еловых веток и бумажных снежинок. В витринах – изобилие, казавшееся почти непристойным после долгой зимы и войны с метелями: Стеклянные шары, рубиновые, изумрудные, позолоченные, висящие гроздьями. Картонные Деды Морозы, пузатые, румяные и с ватными бородами — дешевое счастье на палке. Горы серебристой мишуры переливались под тусклым светом ламп — как внутренности выпотрошенной праздничности. Коробки самых разных размеров, завязанные бантами были немыми обещания радости, лежащие под слоем морозной пыли на витрине. Фёдор ненавидел все это. Бесполезная трата денег, которых и на сигареты не хватало — на однодневную радостью. Порой, проходя мимо очередного яркого магазинчика, за витриной до мужчины доносились обрывки разговоров:  — ...Этот ангелочек для верхушки,...и чтоб синенький шарик, как в прошлом году... — Женщины в валенках и платках толпились у прилавков, перебирая товар красными от холода руками. Дети тыкали пальцами в стекло, оставляя жирные круги на стекле, их глаза горели жадным восторгом перед иллюзией волшебства. Достоевский проходил мимо. Он не смотрел на витрины. Затяжка была долгой, жгучей. Горячий дым заполнял легкие, ненадолго отгоняя внутренний холод, но не мысли. Никогда — не мысли. Образ возникал настырно, навязчиво, как зубная боль. Белые вихры, слипшиеся от пота под цирковым колпаком или разлетающиеся на ветру у набережной. Глаза, горящие лихорадочным блеском поверх белил — то безумные от энергии представления, то широкие от шока при виде Фёдора. Звонкий и высокий голос, порой срывающийся на крик. Ощущение его рук, должно быть приятно. И письма. Те самые, написанные Достоевским в периоды слабости. Нашел ли? Прочел ли? Что теперь творится в его пестром, хаотичном черепе? Строит ли новые воздушные замки из обрывков фраз? Злится? Боится? Ждет... его?  Фёдор остановился на углу, прижавшись спиной к холодной стене дома, укрываясь от порыва ветра, все же пробиравшегося сквозь затишье пальто. Достал новую сигарету, прикурил от окурка и бросил тлеющий бычок в сугроб. Новый дым смешался с парами дыхания. Мужчина зажмурился на миг. Зачем пришел в цирк? Зачем писал все те письма на протяжении месяца? Зачем этот бесконечный диалог теней, танец с бурей в душе другого? Ответ пришел сам. В Гоголе теплилась жизнь, которую он, Фёдор, так презирал и... изучал. Как редкий, уродливый экземпляр. Как воплощенный хаос, противостоящий его ледяному порядку. В его кривляниях была искренность саморазрушения, в его преследовании — отчаянная, глупая надежда. Надежда, которую Достоевский методично давил, как окурки о подошву сапога, но которая почему-то прорастала вновь и вновь. Мужчина открыл глаза. Мир остался прежним: морозным, суетным, готовящимся к дешевому, праздничному ликованию. Сигарета догорала. Он сделал последнюю затяжку, чувствуя, как жар щиплет губы. Вынул сигарету, посмотрел на тлеющую палочку. Маленький огонек, такой же мимолетный и обреченный, как все в этом мире. Как и его мысли о несносном циркаче.  Фёдор уже почти миновал лавку, когда его слух уловил знакомые ноты — взвинченный, высокий тембр, пробивающийся сквозь гул покупателей. Он замедлил шаг. Повернул голову. За запотевшим окном, среди блеска елочных шаров и стопок книг, мелькала нелепая, узнаваемая фигура. Николай был укутанный в толстый, цвета запекшейся крови, свитер. На голове — белая шляпа, сползающая на лоб. На носу — очки в тонкой проволочной оправе, которые он то снимал, то надевал, вглядываясь в витрину. Мужчина что-то оживленно обсуждал с продавцом, размахивая руками и порой роняя рукавицы, поднимая и снова жестикулируя. Вид был одновременно теплый и комично беспомощный. Достоевский замер на тротуаре. Он был не удивлен, что Гоголь находился в этом храме мещанской праздничности. Инстинктивно, почти незаметно для себя, Фёдор сделал шаг к двери. Потом еще один. Толкнул тяжелую раму и прошел внутрь. Теплый, густой воздух лавки, насыщенный запахами бумаги, кожи, воска и хвои, полностью обволок его. Шум стал еще громче и бил по ушам. Смех, обрывки фраз и звяканье колокольчиков. Достоевский не стал пробираться к Гоголю. Вместо этого слился с тенью у высоких стеллажей с книгами — темными корешками классиков и пыльными фолиантами. Отсюда, из-за угла, он мог видеть беловолосого, почти не будучи замеченным. Коля был в своей стихии хаотичного выбора, перебирая груду пестрых безделушек на прилавке.  — Сначала для Оды… Как вы думаете, что можно подарить мужчине старше сорока? Маленькая фарфоровая куколка-балеринка на пружинке..? — Со стороны послышался раздраженный вздох продавца. — Так… Для Кенджи набор деревянных свистулек в виде птиц… — Николай поднес руку к подбородку в задумчивом жесте. — Для Ацуши этот пестрый шарф, а для Кёки коробка шоколадных конфет. Или набор смешных носов на резинках..? — Фёдор наблюдал за ним с привычным холодным любопытством. Пустая трата времени и средств. Но затем взгляд Николая остановился на другом отделе. На витрине с украшениями. Конечно, не над дорогими, сделанными из серебра, а на бижутерии. Его игривость вдруг сменилась сосредоточенностью. Мужчина поправил очки и наклонился. — О, а это… можно мне посмотреть? — Продавец достал небольшую бархатную коробочку. Внутри, на темном фоне, лежала изящная брошь в виде ветки сакуры. Небольшая, тонкой работы, с крошечными розовыми камнями вместо цветков. Она ловила свет и рассыпала его нежными бликами. — Для девушки подойдет, как думаете? — Пробормотал Гоголь, не глядя на продавца. Его пальцы, обычно такие стремительные, осторожно коснулись броши. — Она любит неброские вещи. Но со смыслом, весну или вроде того… — Гоголь замолчал, рассматривая брошь, и в его глазах появилось что-то мягкое, почти нежное. Незнакомое Фёдору выражение.  Удар был не физическим, но от этого не менее ощутимым. Ледяное лезвие вонзилось Достоевскому под ребра, чуть выше желудка. Он даже не осознал, как затаил дыхание. Грязное, примитивное и унизительное чувство. Оно вспыхнуло в нем яростным, обжигающим огнем. Мысли понеслись вихрем, грязными кровяными ручьями. У него есть жизнь. Своя. Настоящая. С подарками, с заботой. Фёдор почувствовал, как его ногти впились в кожу на ладонях и он ощутил жгучую потребность уйти и подышать. Ощущение было таким, будто он подсмотрел что-то интимное, постыдное. Чужую тайну, которая его не касается. Точнее не должна касаться. Осознание было горче самого крепкого кофе. Достоевский отшатнулся от книжной полки, как от раскаленной плиты. Его движение было резким, неосторожным. Книга — толстый том в кожаном переплете — с грохотом свалилась с полки на пол. Николай вздрогнул, прервав свою речь и обернулся. Его взгляд метнулся в сторону шума, скользнул по темному силуэту у стеллажа. На долю секунды их взгляды встретились сквозь толпу и пестроту лавки. Темные фиалки и яркие фаленопсисы. Глаза Гоголя расширились от изумления, потом — от мгновенного узнавания. Фёдор…? Но тот уже не слышал. Мужчина резко развернулся, отшвырнул дверь и вырвался на морозную улицу. Холодный воздух ударил в лицо, но не смог погасить жар стыда и той острой, гнетущей, постыдной ревности, что сжала его горло. Достоевский зашагал быстро, почти бежал, не разбирая пути, и глуша в себе чужие голоса, напоминающие ему о собственном ничтожестве. Резкий, надтреснутый звон колокольчика над дверью лавки впился в уши Гоголя. Он обернулся, оторвавшись от витрины с сувенирами, а в проёме за окном в тот же момент мелькнула знакомая, угловатая фигура — нервная осанка, впалые щёки, быстрый, беспокойный взгляд, скользнувший по улице. Николай торопливо сунул в карман пальто свёртки и кивнул бородатому продавцу, бросив на прилавок монеты — выскочил на тротуар, словно преследуемый. Коля почти побежал, воротник поднят, а шаги были короткими, путанными. В руках была авоська с подарками, завернутыми в бумагу. В этот же момент мужчина почувствовал внезапный толчок под ложечкой — смесь досады, обиды и чего-то ещё, похожего на стыд. Их последняя встреча окончилась довольно сумбурно. Но сейчас Гоголь увидел не оппонента, а измождённого человека, спешащего укрыться от мира. Инстинкт, сильнее гордости, заставил его сделать шаг вперед. — Фёдор! Подождите! — Крик сорвался с губ Николая громче, чем он планировал. Голос звучал резко в вечерней тишине, заставив пару прохожих обернуться. — Фёдор! Прошу, постойте! — Достоевский вздрогнул, как от удара кнутом, и замер. Медленно, с видимым усилием, обернулся. Его лицо в сумерках было пепельно-серым, глаза — огромными, полными недоверия и усталости. Он не сказал ни слова, лишь вопросительно уставился на Гоголя, наклонив голову вбок.  Николай подошёл ближе, чувствуя, как нелепо складывается их очередная встреча.  — Извините, что окликнул Вас столь неучтиво, — начал Гоголь, снимая белую шляпу, его голос стал тише, но сохранял уважительный тон. — Увидел Вас, и подумал... — Он запнулся, ища слова, избегая прямого взгляда пронзительных фиалковых глаз. – Наши последние беседы... они начались, кажется, не с той ноты. Не с той, с которой бы мне... хотелось. — Достоевский молчал. Его пальцы нервно перебирали край пальто. Казалось, он вот-вот резко развернётся и уйдёт. Но что-то в тоне Гоголя — не извиняющемся, но настойчиво-искреннем — удерживало. —  Предлагаю... начать, точнее перечеркнуть мою и Вашу неловкость, — Продолжил Гоголь, решительно подняв голову. — Не здесь. Пойдемте выпьем чаю. В конце концов есть вещи важнее литературных распрей. — Коля видел борьбу на лице Достоевского: подозрение, нужда в тепле и горький опыт разочарований. Наконец, тот выпрямил голову кивнул — кротко, почти неохотно. — Да. Чай, чай можно… — Прошептал Достоевский хриплым из-за сигарет голосом. Николаю пришлось применить все свои актерские навыки, чтобы не выдать собственной радости.  Гоголь повёл его не к ближайшей забегаловке, а к знакомым задворкам, где стоял пестрый, чуть покосившийся фургон, а рядом раскинуты цирковые шатры. Воздух пах сеном, краской и сладкой ватой. По пути те почти не разговаривали, точнее говорил один Гоголь. А Достоевский, фамилию которого Коле пришлось практически вытаскивать из человека — в основном молчал, лишь иногда кивая и говоря короткие фразы. Когда те дошли до знакомых мест, Коля вновь заговорил: — Прошу прощения, мне нужно на мгновенье зайти и оставить вещи. — Пояснил Гоголь, открывая скрипучую дверцу фургона. У Фёдора сперло дыхание. Он не ошибся. Внутри было довольно тесно: висели яркие костюмы, лежали ящики с реквизитом, пахло гримом. На небольшом столике рядом с керосиновой лампой теперь были два аккуратных свёртка — подарки, купленные Гоголем ранее. Он положил их рядом, бережно отодвинув пачку афиш. Достоевский замер в проходе, распахнутыми глазами осматривая все вокруг. Казалось, что тот был здесь раньше, хоть и видел фургон только снаружи. Внутреннее содержимое этого места сильно отличалось от его протухлой квартиры. Здесь кипела жизнь, и было видно, что кто-то тут живет, в отличие от Фёдора.  — Ой, простите простите, не хотел Вас смущать. — Гоголь снял шляпу и кинул ту в другой угол комнаты. После чего подошел к столу и отодвинул один из деревянных стульев, покрытых лаком — предложил оппоненту присесть. Достоевский сел, сложив руки на коленях и оставшись в пальто. — Вам, должно быть холодно? — Сказал Гоголь. — Нет. Я привык к холоду, Николай. — Разговор никак не клеился. Коля поднял палец вверх, было пытаясь что-то сказать, как дверь фургона резко распахнулась.  На пороге, заслоняя скудный свет фонарей, стояла Йосано. Её фигура в практичном, но элегантном платье казалась монолитной. Взгляд, острый и всевидящий, мгновенно оценил сцену перед глазами. Гоголя, убирающего подарки, и незнакомца, съёжившегося у входа, как затравленный зверёк в чужой норе. На её лице мелькнуло сначала удивление, затем — стремительная волна практичной, не терпящей возражений заботы. — Коленька! Не знала, что у тебя гости! — Её голос прозвучал как удар хлыста для Фёдора. — И...? — Девушка приподняла бровь в вопросительном жесте. — Фёдор! Это Фёдор, мой дорогой друг. — Сказал беловолосый. — Какая неожиданность, Коля! Ты давно не приводил к нам своих друзей — Она шагнула внутрь, пространство фургона стало ещё теснее. Её взгляд скользнул по бледному, измождённому лицу Достоевского и по его потрёпанному пальто. — Прошу прощения, но Вы выглядите как труп, выгнанный с кладбища голодными псами! И ты, Коля, не лучше. Должно быть Вы замёрзли, молодые господины? Чай — для сонных барышень. Пойдемте. — Достоевский попытался было пробормотать отказ, но Йосано уже взяла ситуацию в руки в прямом смысле. Взяв Фёдора под локоть, а Николая за руку, вытащив обоих из фургона. В её глазах горел огонь неподдельной тревоги за нового «Друга» Гоголя. Тот и впрям выглядел как мертвец, да и пахло от него табаком, да сыростью. Николай и Фёдор обменялись быстрым, красноречивым взглядом — смесь растерянности, сопротивления. Из встреча вновь пошла не по плану. А противостоять урагану по имени Акико Йосано было невозможно. И, возможно, обед под её неусыпным оком — это именно то, что нужно было сейчас для Достоевского. Гоголь вздохнул и махнул рукой, а черноволосый, слегка сгорбившись, поплёлся следом. Их литературный вечер за чашкой чая неожиданно превращался в принудительную трапезу, где главной темой, вероятно, станет необходимость съесть «Ещё одну ложку, Фёдор Михайлович!». И странно, но в этом было что-то... спасительное для Фёдора. Тот провел в одиночестве и самоуничтожении слишком много лет.  Тесное пространство шатра, притулившегося к заднику основного цирка, было набито жаром и запахами свежей выпечки. Здесь топилась маленькая, раскалённая печурка, на которой булькал чугунок с остатками похлебки. Стол, сколоченный из грубых досок, легко вмещал троих и даже больше. Воздух был влажным и спертым, пропитанный дымком, луком и дрожжевой кислинкой ржаного хлеба. Из-за тонкой стенки доносились приглушённые звуки вечерней репетиции цирка — дробь барабана и смутный гул голосов.  Гоголь сидел, расстегнув ворот рубахи, обнажив грудные мышцы и яростно работая ложкой. Его картофельная похлебка, густая, с кусками жилистой говядины, морковью и крупно нарезанной картошкой и луком — исчезала в немыслимом темпе. Он чавкал не стесняясь, время от времени шумно втягивая воздух ртом, когда горячий бульон обжигал нёбо. Обломок ржаной буханки, величиной с кулак, он держал в левой руке, методично обмакивая мякиш в миску и отправляя в рот большими, влажными кусками. Казалось, он не ест, а забрасывает топливо в топку —  быстро и эффективно.  Достоевский сидел напротив, свободно, но будто пытаясь занять как можно меньше места. Его похлебка почти не убывала. Он ковырял ложкой по краю миски, подцепляя одну-две картофелины, крошечный кусочек мяса, подолгу пережевывая их с видом человека, которому предлагают проглотить гвозди. Будто не питался одной лишь кашей, да жареной картошкой на протяжении последних лет. Его движения были медленными, механическими. Ложка поднималась ко рту с видимым усилием, как будто весила пуд. Лицо его оставалось мертвенно-бледным, несмотря на жар внутри шатра, Его пальцы беспокойно перебирали край стола. Иногда он делал глоток воды из глиняной кружки, но вода, казалось, тоже шла с трудом. Йосано сидела перед ними, на другой стороне стола, на единственном табурете с прямой спинкой. Она не ела, перед ней стояла лишь кружка с остывающим чаем. А ее взгляд, острый и неумолимый, как скальпель, метался от одной тарелки к другой, впиваясь то в стремительно пустеющую миску Гоголя, то в почти полную миску Достоевского. Она молчала, но её молчание висело тяжелым прессом, давя на обоих мужчин. Каждое чавканье Николая, каждая затянувшаяся пауза Фёдора между глотками казались вызовом её воле. Девушка сидела прямо, руки сложены на коленях, подбородок слегка приподнят. Гоголь допил последний шумный глоток бульона прямо из миски, приподняв ее двумя руками, громко поставив её на стол, протерев тыльной стороной ладони губы, и потянулся за оставшейся корочкой хлеба. — То что надо, спасибо! — Выдохнул он с преувеличенной бодростью, стараясь разрядить атмосферу, но его голос прозвучал фальшиво. Мужчина быстро оглядел стол: его тарелка сияла чистотой, в то время как тарелка Достоевского была почти полна. Сначала тот было хотел промолчать, но все же добавил:  — Фёдор, вы не голодны? — Достоевский вздрогнул от прямого обращения по имени, словно его ткнули булавкой. Мужчина поднял глаза, полные муки и безразличия.  – Нет, просто… Спасибо, было очень сытно. — Мужчина сделал отчаянную попытку зачерпнуть полную ложку, но рука дрогнула, и большая часть содержимого упала обратно в миску с тихим плюхом. Девушка не сказала ни слова. Она медленно подняла брови, а её взгляд, устремлённый на Достоевского, стал еще тяжелее. Гоголь растерянно потер лоб, смахивая выступивший пот. Он чувствовал себя виноватым — и за свой волчий аппетит на фоне страданий Фёдора, и за то, что втянул его в эту ситуацию.  — Может хлеба? — Предложил Николай, отламывая кусок от своей половины и протягивая другому мужчине. Достоевский взглянул на протянутую буханку, как на отравленную приманку для лис. Его горло сжалось, а пальцы беспомощно взяли ложку. Прошло около трети часа, Акико осталась в шатре, а Николай и Фёдор вышли с кухни. Контраст был резок — жар сменился пронизывающей сыростью невской мглы. Достоевский напрягся всем телом, сутулясь еще сильнее, пытаясь скрыться от мороза, руки глубоко засунул в карманы пальто. Тени под глазами за сегодняшний день приобрели черный оттенок. Он избегал взгляда Гоголя, смотрел куда-то в темноту за цирковыми фургонами, на реку, на архитектуру, но точно не в глаза Николая. Он же вдохнул полной грудью, расправляя плечи и повернувшись к Достоевскому, незаметно загораживая его от ветра. Все таки, была в нем усталая горечь и щемящая неловкость.  — Фёдор... — Начал Гоголь, но голос его звучал тише обычного, без привычной резкости. Он помял рукав сюртука, подбирая слова. — Там… не до разговоров было. — Он запнулся, и взглянул прямо на Достоевского, ловя его ускользающий ответный взгляд. — Я о письмах. О тех... что приходили. — Он не уточнял, что видел. Но по его тону было понятно, что тот явно догадывается о подозрительности одновременного появления писем и Фёдора. Достоевский отвел глаза и сжал губы. В его позе читалась смесь стыда и гордости. Тот едва заметно кивнул.  — Наши с Вами разговоры... — Продолжил Гоголь, настойчиво, но без нитки давления, — начались не с той точки. С перекошенного угла. Прошу принять мое предложение и попробовать иначе. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Приходите, скажем… завтра в полдень. К моему фургону. — В его голосе мелькнула усталость и едва заметная усмешка. — Конечно, без Йосано. — Достоевский поднял голову и его взгляд, полный непонимания, метнулся в сторону Гоголя, будто ища подвох, ложь и насмешку. Не найдя, тот задержался на секунду. «А почему бы и нет? Хуже не будет.» — Полдень, так полдень. — Прошептал он хрипло, голос едва был слышен над завыванием ветра. — Прийду. — Николай снова кивнул, на сей раз с ощутимым облегчением. — Отлично. Значит, до завтра? И доброй ночи, постарайтесь согреться. Выглядите... — Он запнулся, не желая сказать «Ужасно», но взгляд его скользнул по волосам Достоевского. По воротнику, беспомощно треплющемуся на ветру. «Нужно купить ему шапку». Достоевский махнул рукой — жест, означавший одновременно «Знаю», и «Оставьте меня в покое». Он повернулся и зашагал прочь, не прощаясь. Фёдор ворвался в свою промозглую каморку захлопнув дверь так, что задрожали стены. В комнате пахло пылью, дешёвой бумагой и сыростью, ставшей уже родной. Он не зажигал свечей, двигаясь на ощуп с привычной точностью. Сорвал с себя пальто, бросив его на стул. Потом жилет, рубашку. И наконец бесформенные брюки и ботинки.  Фёдор подошел к умывальнику, и налил полную пригоршню ледяной воды, швырнув её себе в лицо. Вода стекала по лицу, шее, за ворот рубахи, леденя кожу. Вытерся жестким, грубым полотенцем и подошел к узкой не заправленной кровати, рухнув как на тюфяк. Тяжелое, промокшее одеяло он натянул с головой, свернувшись калачиком, пытаясь заключить в кокон последние крохи тепла и уединения. После чего вырубился. Мгновенно, как подкошенный. Без мыслей и без снов.