L'amour ne fait pas d'erreurs

Петербуржское утро вползло в окно сыростью и криком детей со двора. Шестнадцатое декабря. Фёдор Достоевский проснулся не от будильника — а от внутреннего тиканья, точного, как механизм гильотины. Детишки под окном, гонявшие банку, выкрикивали обрывки фраз: — Ты сегодня будешь на представлении? — Да! Там Коля будет!  Старая пижама, пахнущая пылью и потом, легла на спинку стула, а эспер, взглянув на себя в зеркало — заметно притих. Фёдор был худощав, а холод лизал его тело — каркас, обтянутый скупой плотью и костями. Голод и годы нервного истощения высекли из него статую, достойную склепа, а не спальни. Грудная клетка выпирала вперед, ребра проступали сквозь кожу, тонкую и полупрозрачную, как старый пергамент, натянутый на частокол костей. Каждое ребро было отчетливым гребнем. Ключицы — острые, изломанные мостики, будто готовые прорезать натянутую кожу. Они выгибались над впадиной, где едва трепетало сердце — глухой, неровный бугорок под кожей, слишком заметный и слишком уязвимый. Живот не просто впалый – он был втянут под самые ребра, образуя глубокую, темную ложбину. Мускулатура давно атрофировалась, оставив лишь намек на косые мышцы — глубокие дорожки, сбегавшие к резко очерченным костям таза. Они выпирали вперед, как ручки амфоры, обреченной на пустоту. Талия была уже мужской ладони, хрупкий перехват, подчеркивающий неестественную узость торса и резкую линию бедер. Ростом Фёдор был около ста семидесяти — ста семидесяти пяти сантиметров. Кожа не просто бледная — она была мертвенно-фарфоровой, холодной на вид, пронизанной сетью синеватых жилок — вен. Они струились по вискам, пульсировали на худой шее, сходились паутиной во впадинах локтей, на тыльной стороне исхудалых кистей, где сухожилия тянулись, как струны. На груди, чуть ниже ключиц, кожа была еще тоньше, почти синюшной, обтягивая кости с болезненной натянутостью. Там, где у здорового тела была плоть, у него зияли углубления, тени, подчеркнутые желтоватым светом солнечного утра из окна. Плечи — острые, лишенные округлости мышц, суставы выпирали крупными, некрасивыми узлами. Лопатки, когда он поворачивался к плите, торчали, как обломанные крылья под тонкой тканью пижамы. Каждое движение отзывалось скрипом сухожилий и легким хрустом в суставах — звуками тела, изношенного не годами, но внутренней пыткой, недоеданием и ядом никотина, въевшимся в самые ткани. Его пальцы, длинные и бледные, нащупали в кармане пижамных брюк смятый окурок. Дешевый, едкий. Почти дымящаяся реликвия вчерашнего, а может, и позавчерашнего дня. Фильтр был мят, разлохмачен, пропитан карманным сором и чем-то еще — горечью слюны или отчаяния. Фёдор двинулся к плите. Старая, эмалированная, с облупившимися пятнами ржавчины и одним живым конфорком. Синий огонек шипел и лизал чугунное кольцо. Федор наклонился. Не спеша. Словно совершал священнодействие. Поднес смятый кончик окурка к синему язычку пламени. Бумага затлела мгновенно, с сухим, злым треском, выпустив клубок едкого, серого дыма, который ударил ему в лицо, и ноздри. Он не моргнул. Втянул этот дым, как первый глоток воздуха при рождении. После сделал глубокую, жгучую затяжку. Глаза сузились, не от удовольствия, а от концентрации. От ощущения яда, входящего в плоть, в кровь, в самую сердцевину опустошенного нутра. Потом развернулся и вернулся к окну. Опираясь одной рукой о ледяную раму. Мелкий снег, сыпался за окном. Крутился в воронке ветра, прилипал к грязному стеклу, таял, оставляя мокрые, кривые дорожки. Достоевский курил. Медленно. Методично. Каждая затяжка была точным, выверенным движением. Дым выходил из его бледных губ струйками, тут же разрываемыми и уносимыми стужей в распахнутую тьму. Окурок укорачивался, а жар подбирался к пальцам, к тонкой, чувствительной коже, но он не убирал их. Терпел. Как терпел холод вечной питерской зимы, как терпел вид этого убогого переулка и как терпел самого себя у раскрытого в зимнюю ночь окна. Пепел, серый и хрупкий, падал на подоконник, смешиваясь с уличной грязью, занесенной ветром. Ритуал саморазрушения? Или единственное доступное утешение? Молитва, обращенная в никуда, где священным курением был дым, а алтарем — старая газовая плита. Когда огонь почти коснулся фильтра, обжигая подушечки пальцев, он сделал последнюю, самую долгую затяжку. Глаза на миг закрылись. Потом разжал пальцы. Тлеющий окурок, крошечный огненный червь, полетел вниз, в темноту переулка. На мгновение он светился, падая, а затем исчез, погаснув в сырой мгле или в сугробе внизу. Фёдор захлопнул окно. Резко. Внезапная тишина после воя ветра оглушала. Запах табака, и чего то невыразимо старого, мирно повис в воздухе. Он стоял так еще мгновение, глядя на отпечаток своей ладони на запотевшем стекле, на кружащийся за ним снег. На лице не было ни мысли, ни чувства. Только пустота и холод, въевшийся в плоть.  Затхлый шкаф скрипнул, выдавая сокровище: белую рубашку с пышным, кружевным и чуть пожелтевшим от времени воротником. Когда-то Достоевский одевал ее на выпуск из академии. Теперь же – это была единственная дань презренному «выходу в свет», странное сочетание нелепости и необходимости. Снова посмотрев в зеркало — мужчина завязал шнуровку на шее, после чего застегнул пуговицы до конца.  Кухня встретила его запахом все того же дешевого кофе и перловки. Фёдор методично, с каменным лицом, варил кашу. Зерна разбухали в мутной воде, вязкая масса пузырилась — пища аскета, топливо для тела, презирающего излишества. Крепкий, почти черный кофе дополнял картину. Он ел стоя, у окна, глядя на серые крыши. Перловка была без соли, без масла и без сахара – чистый текстурный опыт страдания. Гул толпы, визгливые дети, трубы каллиопы, топот копыт в манеже – все било по нервам, как грубая кисть по холсту. Достоевский чувствовал себя не в своей тарелке. Пройдя к кассе, Фёдор купил билет у сонного кассира, после чего простоял в очереди некоторое время. Зашел за пожилой женщиной и занял место на жесткой деревянной скамье в самом конце у стены шатра. Эсперу был чужд этот мир ярких тряпок, натужного веселья и дешевых чудес. Белый воротник его рубашки сиял призрачным пятном в полумраке, как знак капитуляции перед абсурдом.  Спустя несколько звонов колокола, на арене начал бушевать хаос. Акробаты складывались в пирамиды, клоуны с воплями гонялись друг за другом, дрессированные собаки прыгали через обручи. Фёдор наблюдал бесстрастно, пальцы были сложены перед ртом. Его глаза, темные и бездонные, впитывали не действие, а суть: механистичность усилий, потаенную усталость за улыбками, страх под слоем грима. Это был балаган, притворяющийся жизнью. И вот — фанфары. И голос мужчины в фиолетовом, натужно-ликующий: — Дамы и господа! Прошу внимания представить вам его — Николая Гоголя с его немыслимыми трюками!  Он появился как вихрь. Не вышел – вылетел из-за кулис на миниатюрном велосипеде-одноколесе, одетый в костюм, который словно собрали из лоскутов разных эпох и сумасшествий: пестрый камзол с высоким воротником, брюки, белая шляпа-туб с привязанным бумажным цветком. Лицо — белила и алые преувеличенные губы, но глаза… глаза горели лихорадочным, почти болезненным огнем под слоем краски, а первый глаз был спрятан под игральной картой, но Фёдор не смог разглядеть номинал. Незнакомец носился по арене, кривлялся, падал, вскакивал, жонглировал кеглями, которые вдруг превращались в стаю бумажных голубей. Он говорил скороговорками, смешил плоскими шутками, заигрывал с публикой, заставлял детей визжать от восторга. Энергия била из него ключом — искусственной, надрывной, как перегретый кипяченой водой котел. Достоевский не шевелился, сидел прямо, его взгляд, тяжелый и неумолимый был прикован к клоуну. Он не смеялся. Не хлопал, просто наблюдал за происходящим. И как бы то ни было странно, но Коля почувствовал на себе этот взгляд. Среди хаоса артистичного номера, в кульминации, когда он, балансируя на шаре, пытался удержать на носу вращающуюся тарелку, его глаза метнулись в темноту зала, наткнувшись на призрачное белое пятно и незнакомое до безумия лицо. Тарелка упала, со звоном разбившись об арену. Гоголь пошатнулся, едва не свалившись с шара. Его широко нарисованная улыбка на миг исказилась, став гримасой ужаса. Замер, уставившись в ту точку, где сидел незнакомец. Весь цирк затих на долю секунды — недоумение, ожидание фокуса и следующего шага. Гоголь резко махнул рукой, и оркестр грянул громче, заглушая провал. А Николай сорвался в новую суматошную пляску, но теперь в его движениях была истерическая нотка, а взгляд то и дело выхватывал из темноты тот преследующий, каменный лик. Фёдор не моргал. Он видел момент узнавания в чужих глазах, момент паники. Видел, как трещина прошла по фасаду. Достаточно. В помещении стало довольно жарко, мужчине пришлось расстегнуть верхние пуговицы рубашки, оттянув воротник. Он встал, пока Гоголь, задыхаясь, пытался закончить номер под нарастающие аплодисменты. Фёдор развернулся и пошел к выходу, не оглядываясь. Его дело было сделано, в конце концов он совершил задуманное — пришел, увидел. Гоголь спиной чувствовал уходящую фигуру. Холодный пот стекал по шее, а в горле стоял ком, то ли от провала с трюком, то ли от странной фигуры вдали. Представление закончилось громом фальшивых аплодисментов, а Фёдор вышел из пекла цирка. Погода сменилась, теперь был не мягкий, тихий снегопад, а настоящая пурга. Ветер, словно озлобленный зверь, рвал со зданий клочья снега, крутил их в бешеные вихри и хлестал ледяной крупой по лицу. Фонари тонули в белой мгле, их свет дрожал и расплывался, как масляные пятна на воде. Воздух гудел, выл и скрипел под напором стихии. Фёдор втянул голову в кружевной воротник рубашки, продуваемый насквозь. Он не спешил. Его шаги были медленными, размеренными, будто он шел не сквозь разъяренную стихию, а по залу библиотеки. Снег хрустел под сапогами, тут же заметая следы. Ветер рвал дыхание, ледяные иглы кололи кожу щек, но он лишь прищурил глаза, делая взгляд еще более непроницаемым. Он шел мимо засыпанных снегом цирковых фургонов к тому самому, выцветшему, с облупившейся краской – логову незнакомца, по крайней мере, Достоевский надеялся, что не ошибся. Лестница была припорошена снегом, мужчина остановился. Достал из внутреннего кармана пальто конверт. Простой, белый, без надписи. Письмо было тяжелее обычного. Фёдор не дрогнул, аккуратно положил конверт на верхнюю ступеньку, бледными пальцами подсунув тот в щель между дверью и деревянным полом. Мужчина выпрямился и стряхнул остатки снега с руки. Достаточно. Он не оглянулся на фургон, не попытался заглянуть в темное окошко. Просто развернулся и пошел прочь, растворяясь в белой пелене. Долгий путь завершился у знакомого подъезда. Он отпер замок, толкнул тяжелую дверь. Резкий переход из воющей, ледяной пустоты в темную, затхлую тишину подъезда оглушил. Запах пыли, старого дерева и сырости ударил в ноздри. Он поднялся по скрипучим ступеням к своей каморке. Полночь. В тесном фургоне царил беспорядок, подсвеченный лишь тусклой свечой на столе. Представление давно отгремело, грим смыт дочиста, но внутри все еще бушевал цирк — цирк тревожных мыслей. Волосы, распущенные и непривычно мягкие, растрепанной пеленой раскинулись по перьевой подушке. В зубах — сухая соломинка, вытащенная бог весть откуда. Он покусывал ее нервно, глядя в потолок. Руки были закинуты за голову, пальцы сплетены в замок — поза внешне расслабленная, но внутри — пружина, готовая распрямиться в любой момент. В голове стучало лишь одно: письмо. Тот холодный, мокрый от снега конверт, найденный на пороге. Лежал сейчас на сундуке с реквизитом, как обвинение. Не распечатан. Не тронут. Но его присутствие обжигало. Соломинка треснула под натиском зубов. Николай резко выплюнул обломок этого невыносимого бездействия! Он не мог спать. Не мог думать. Не мог ждать до утра. В одно движение он подпрыгнул с койки, как пружина. Волосы взметнулись, гранича с безумием. Накинул на плечи не пальто, а толстое, шерстяное, потертое одеяло — как плащ нищего короля. Оно было тяжелым, пахло пылью и старостью, но хранило остатки тепла. Не глядя, схватил со столика подсвечник — массивный, бронзовый, видавший виды. Вставил в него толстую восковую свечу, коротко обрезанную. Чиркнул спичкой о коробок. Пламя вспыхнуло, заколебалось, отбрасывая гигантские, пляшущие тени. Дверь распахнулась с грохотом. Ворвалась метель — ледяным дыханием. Пламя свечи яростно метнулось, едва не погаснув. Гоголь прикрыл его ладонью, чувствуя, как горячий воск капает на кожу. Шагнул на ледяную лестницу. Одеяло тут же пытались сорвать порывы ветра. Снег бил в лицо и слепил. Он спустился. Оглянулся на фургон — темный, скрипучий островок в белом хаосе. Письмо осталось там. Потом.   Николай пошел к набережной. Не бежал, а брел, увязая в снегу. Подсвечник в руке был якорем, тяжелым и неудобным. Свет от огня падал на его лицо — немного загорелое, с тенью усталости под глазами, без теней грима. Река встретила его воем, в десять раз более сильным. Ветер дул со льда, пытаясь сбить с ног, сорвать одеяло и задуть свечу. Гоголь прижимал подсвечник к груди, наклоняясь вперед, превращаясь в темный, сгорбленный комок, борющийся со стихией. Одеяло развевалось, как крыло огромной, неуклюжей птицы. Тепло утекало довольно стремительно. Не спалось. Фёдор Михайлович лежал на спине, укрытый до подбородка старым, тяжелым, как свинец, одеялом. Темнота комнаты была густой, почти осязаемой, пропитанной запахом пыли, книжной ветхости и сырых стен. Глаза, привыкшие к мраку, бесцельно впивались в потолок, где угадывались трещины, как жилы на мертвом лице. Мысли не укладывались, натыкаясь на один и тот же навязчивый образ. Образ этот, будто наваждение, всплывал с навязчивой четкостью. Фёдор думал о странности его существования — фантом среди пестрых тряпок цирка, философ в лице паяца. Эта двойственность и игра масок… Она была отвратительна. И необъяснимо притягательна. И тут, исподволь, как крадущаяся тень, в мысли вползла мысль о плоти. О бледной коже под остатками грима, которая в тусклом свете казалась почти фарфоровой, хрупкой. О резкой линии скулы, обнажившейся без привычного яркого мазка. О губах, обычно растянутых в клоунской ухмылке. Это была эстетика падшего ангела, затерявшегося в балаганном аду. Мысль была на грани греховности, почти порочной в своей запретности, как прикосновение к раскаленному железу. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу под тяжестью одеяла, как учащается пульс в висках. Стыд и мерзость. Но образ не отпускал, разворачиваясь с мучительной подробностью: глаза, тень на шее, линия плеча под грубой тканью… Мужчина резко дернулся, сбрасывая одеяло. Холод комнаты обжег распахнутую пижаму, но не остудил внутреннего жара. Глоток дыма и горький пепел на языке — вот что должно было придавить эту вздыбившуюся волну нечистых мыслей. Эспер встал, босые ноги ступили на ледяной пол. Зажег дешевую керосиновую лампу — свет заплясал по облупившимся обоям и начал лихорадочно, с отчаянием обреченного ощупывать ящики комода, заваленные бумагами. Ничего. Ни одной папиросы, ни щепотки. Пустота зияла, как провал. Тогда он подошел к замерзшему окну, на узком, обледенелом подоконнике, среди наплывов пыли и мертвых мух, валялись одни окурки. Жалкие, сморщенные, догоревшие до самой фильтровой бумаги, почерневшие от последней, отчаянной затяжки. Остатки былых ночных бдений, свидетельства таких же приступов тоски.  Раздражение, стыд и пустота слились в единый, гулкий ком под ложечкой. Оставаться здесь, под взглядом призраков собственных мыслей, мертвых окурков и мух было невыносимо. Движения стали резкими, почти механическими. Фёдор не стал переодеваться. Пальто — тяжелое, потертое, пахнущее улицей — набросил прямо на тонкую пижаму. Ноги сунул в старые, стоптанные сапоги на босу ногу. Костюм безумца или нищего. Или и то и то.   Дверь скрипнула, выпуская клубящийся пар его дыхания. Улицы были пустынны, а ноги сами понесли его вниз, к черной ленте реки. Туда, где высились чугунные кружева моста и набережной, и где можно было встать над темной, дышащей водой, смотреть в бездонную глубину и чувствовать, как ледяной ветер  выдувает из него последние, позорные образы. Холодный, колючий ветер с Финского залива гуляет меж дворцов, но Коля, кажется, не замечает его, погруженный в себя. Он облокотился на холодные чугунные прутья перил, всем весом подавшись вперед, будто пытаясь разглядеть что-то в самой глубине темной воды. Правая рука подложена под щеку, ладонью к лицу. Взгляд его устремлен не прямо перед собой, а чуть вдаль, туда, где широкая река скована толстым, неровным льдом. На его темной, потрескавшейся поверхности, словно пролитая ртуть отражается полная луна. Свет ее призрачный, мертвенно-белый, дробится на ледяных торосах, создавая странные и зыбкие узоры. Тишину морозной ночи нарушает только скрип снега под чьими-то ногами да далекий лай цепной собаки. Шаги четкие, размеренные, не спешащие. Они доносятся с другой стороны от Николая, поодаль, но явственно слышны в томной тишине. Гоголь, не меняя позы, лишь медленно, с некоторым нежеланием, поворачивает голову в ту сторону. Из сумрака между тускло мерцающими фонарями выплывает тонкая фигурка. Человек среднего роста, плотно закутанный в длинное, темное пальто. Он идет неспешно, безо всякой суеты, будто вышел прогуляться по такому морозу вполне сознательно. Фигура доходит до перил и останавливается поодаль от Коли — на расстоянии, достаточном, чтобы не вторгаться в его личное пространство. Незнакомец смотрит не на луну и не на лед, а куда-то вдаль, за реку, на темные очертания домов. Гоголь наблюдает за ним краем глаза. Тишина становится иной — напряженной. Холод перил проникает сквозь рукава, а ветер снова пытается пробиться за воротник. — Вам не холодно, милостивый господин? — Все же нарушил тишину Коля, заметив, что человек одет в одну лишь пижаму, а пальто не застегнуто. Шапки и шарфа нет. Его слова повисают в воздухе, и он ждет, не отрывая взгляда от незнакомца, чья темная, неподвижная фигура на фоне призрачного лунного света кажется теперь еще более значительной. Ответ последует – тихий, низкий: — Не посмею соврать, этой ночью довольно прохладно. — Гоголь чувствует, как его собственные мысли, только что вяло текущие, вдруг зашевелились. Он подмечает, как лунный свет падает на руку незнакомца, лежащую на перилах, – рука кажется неестественно бледной, почти восковой. А его отражение в темной воде подо льдом...  — Вам следует одеваться теплее, господин. — Вымолвил на одном дыхании Коля. — Вы часто приходите на площадь, но я не разу не видел вас в варенцах или шарфу. — Сердце Достоевского пропустило удар и тот впервые посмотрел на незнакомца в ответ, узнав в нем ту самую белесую фигуру, приходящую к нему во снах. В глазах отразилось удивление, а руки пустили дрожь.  — Прошу меня простить, господин, мне нужно идти… — Бросил Фёдор, убрав мешающие волосы с лица и запахнув пальто.  — Понимаю, понимаю, господин. Но можно ли узнать ваше имя? — Все таки решился спросить Гоголь, улыбнувшись таинственному незнакомцу.  — Фёдор. — Бросил человек, когда уже развернулся спиной и пошел вдаль.  — Я Ко… Мое имя Николай! — Выкрикнул вдогонку беловолосый, помахав рукой, после чего остался один, наедине с собой.  Путь обратно был не таким холодным как туда, и Гоголь почувствовал внезапную, почти физическую усталость. Мужчина распахнул скрипящую дверку фургона, впустив с собой клубы пара и стужу. Он с усилием захлопнул дверь, отгородившись от ночи. Скинул промерзший плед и бросил его на стул, после чего провел ладонью лицу — кожа была ледяной, а редкая, прозрачная щетина колола пальцы. В темноте фургона он нащупал конверт на узком столике. Он взял письмо и зажег свечу. Пальцы, еще не отогревшиеся, плохо слушались, конверт чуть дрожал в руках. Николай сел на край кровати, спиной к холодной стенке. Сел неудобно, сгорбившись. Вскрыл конверт ногтем – резко, почти разорвав бумагу. Вынул сложенный лист и развернул его. Глаза медленно, с трудом, цепляясь за каждую букву, начали читать.  «Не любовь сия во мне пылает — но пожар, что величает душу, оставляя лишь пепел на устах молчания. Вы — не избранность моя. Вы — рок, явленный в облике родном. Не Вы вошли в мой мир — я рассыпался прахом Вашим.  Я — набожный паломник, обреченный искать отблеск Вашего лика — в трещине заката, в узоре инея, в бездонной пустоте ночи. Вы же — нимфа, божество, искусно сокрытое в тенях, ревниво стерегущее мою тоску. Вы не принимаете — Вы испытываете. Не отпускаете — держите на краю, где вера обрывается в пропасть безумия. Я — не избранник. Я — жертва, возведенная Вами на алтарь собственного непостижимого бытия, и в сей доле — обретаю горькое блаженство. Воском истечет плоть моя, истлеет дух в ладанном дыму страданий — но пусть искра Вашего имени будет высечена огнем на останках моего сердца. Пусть ветер времен развеет прах — эти письмена пребудут. Я не в силах постичь Вас — тайна Ваша глубже бездн. Но всей сущностью своей, истерзанной и жаждущей, я молю Вам. Дозвольте быть жертвой, принесенной на алтарь Вашей недосягаемости. Пусть боль моя станет гимном Вашей непостижимости. Я не выбирал сию муку, будто каприз. Она пришла, как неотвратимость, как веление крови и духа. Боль не просит разрешения — она властвует. И перед ней сердце моё обнажено, точно жертвенник, воздвигнутый для одного-единственного, всепоглощающего дара.  Не от мира сего мы — Вы, сияющий призрак совершенства, и я, тень, к Вам прикованная. Не в нём растворимы будем — пепел мой не смешается с земной пылью, а вознесется к подножию Вашего немыслимого престола. Назовите же моё имя — хотя бы раз, прежде чем смерть, желанная союзница, войдет без стука. Назовите — не гневом, не страхом, но тоской бескрайней, той самой, что не знает, где кончается Ваша суть и где начинается моя погибель. Пусть оно станет последним звуком, что услышу, последним знаком того, что я — был. Был Вашим.»