L'amour ne fait pas d'erreurs

Осенний ветер гнал по земле желтые листья, а внутри, в длинном, слабо освещенном коридоре академии, царила напряженная тишина, нарушаемая лишь скрипом перьев и шорохом бумаги. Шла практическая работа по фортификации. В первом ряду, склонившись над чертежом укреплений, сидел Фёдор Достоевский. Пятнадцатилетний юноша, всего год как осиротевший после кончины горячо любимой матери. Боль утраты была еще свежа, глубока, как зимняя трещина на Неве, но здесь, за партой, в мире линий, углов и расчетов, он находил некое странное утешение — утешение порядка и ясности. Его пальцы, тонкие и цепкие, уверенно водили карандашом. Лицо, обычно задумчивое вне этих стен, сейчас было сосредоточенно, и даже... радостно? Да, именно так. В уголках губ играла легкая улыбка удовлетворения. Геометрия, математика, механика — эти сухие науки подчинялись логике, которую его острый ум схватывал на лету. Парень был здесь не по призванию души (Оно рвалось к литературе), а по воле матери и обстоятельств. Но раз уж он здесь, то будет лучшим. Фёдор так решил. Его длинные, иссиня-черные волосы, непривычно густые и живые для строгой военной академии, были аккуратно собраны в тугой пучок на затылке. Небрежная прядь все равно выбивалась на висок, но основная масса была надежно укрощена жгутом. Его волосы всегда были визитной карточкой и предметом легких подтруниваний товарищей. Но Фёдор всегда отмахивался с той самой, почти мальчишеской, улыбкой, не знающей тягостей жизни. Пучок был его маленьким бунтом против униформы и знаком его пока еще не сломленной индивидуальности и гордости.  — Достоевский! — раздался резкий голос преподавателя фортификации. — Прошу, к доске. Объясните расчет угла обстрела для редута на пересеченной местности.  Фёдор встал, поправил мундир. Его движения были быстрыми, легкими. Он вышел к доске и взял мел. Начал говорить. Голос его, еще не обретший будущей глубины и надрыва, звучал четко, уверенно, с искоркой увлеченности. Он не просто выдавал заученное правило, юноша смело рассуждал, проводил параллели, чертил мелом дополнительные линии. Его фиалковые, с красным отливом глаза — горели. Он забыл на мгновение о тоске по дому.  — Таким образом, Капитан, – закончил он, отложив мел, — учитывая перепад высот и направление господствующих ветров, оптимальный угол равняется сорока двум градусам. Это обеспечит максимальную эффективность при минимальной уязвимости флангов. — В классе повисла тишина. Преподователь, человек суровый и редко довольный, медленно кивнул. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. — Верно, Достоевский. Очень... обстоятельно. Садитесь. Пять баллов. Фёдор вернулся на свою место. А его товарищ по парте, тихий Иван Гончаров, парень, его возраста со странным, поднятым носом, белыми волосами, и замотанным в бинты лбом, толкнул его локтем под партой, шепча: — Федя, да ты гений! Петров пятерку поставил! — Фёдор лишь улыбнулся шире, смущенно и радостно. Эта похвала, это признание его ума гнали прочь мрачные мысли. Он снова ощущал себя способным, сильным и почти счастливым.  Весна в Петербурге была коварной штукой. Казалось, лед уже треснул, а солнце пыталось растопить остатки серого снега в канавах, но ветер с залива все еще нес ледяную сырость, пробиравшую до костей даже сквозь толстый мундир. Однако в стенах инженерной академии царило необычайное оживление, не связанное с учебой. Прибыла делегация студентов по обмену — редкое событие, нарушавшее монотонный казарменный уклад. На тот момент, семнадцатилетний Фёдор, по-прежнему отличник, но уже чуть более сдержанный, чуть более погруженный в себя, наблюдал за новичками с острым любопытством. Утрата отца год назад добавила теней под глаза, а волосы стали еще длиннее, свисая со спины. И вот среди экзотических для Петербурга лиц новых учеников выделялись двое, с которыми его свели почти сразу.  Первый — Осаму Дазай. Высокий, выше Фёдора почти на полторы головы, гибкий, с каштановыми волосами, падавшими на насмешливый лоб, и улыбкой, которая могла быть как обезоруживающе солнечной, так и язвительно колкой. Он говорил по-русски с легким, но странным акцентом, быстро, почти без запинки, и его интеллект был столь же острым, как и язык.  Уже через пару дней он бросил Фёдору вызов в классе, оспорив его решение задачи на экстремум. Спор был жарким, профессор только разводил руками, а Достоевский, к своему удивлению, обнаружил не раздражение, а азарт. Дазай мыслил нелинейно, его подходы были парадоксальны, иногда безумны, но часто блестящи. Он был единственным, кто мог пошатнуть уверенность Достоевского в его математическом царстве. И в этом была какая-то странная прелесть. Хотя его привычка появляться внезапно, как призрак, и задавать вопросы невпопад, иногда здорово действовала на нервы. Второй же поразил Фёдора с первого взгляда. Накахара Чуя — его внешность была вызовом всем академическим канонам. Длинные, огненно-рыжие кудри, которые он, вопреки любым правилам, обычно собирал в небрежный, низкий хвост. Шляпы были его неизменным атрибутом. То узкая фетровая, то что-то вроде котелка, всегда слегка сдвинутая набок, словно брошенный вызов строгой военной форме, которую он носил с явной неохотой. Его глаза, яркие и внимательные, казалось, видели больше, чем он показывал. Чуя говорил меньше, чем Дазай, его русский был более сдержанным и заторможенным, но в нем чувствовалась скрытая энергия, словно сжатая пружина. Достоевский ловил себя на том, что разглядывает эти рыжие кудри и шляпы с искренним, почти детским изумлением. Такой яркости, такого пренебрежения условностями он еще не встречал.  Возможно, Дазай почувствовал в юноше достойного оппонента, но однажды, в редкий теплый вечер, когда сырость отступила, а сумерки окрасили стены академии в лиловые тона, троица оказалась на заднем дворе, скрытом от посторонних глаз высоким забором. Учебный день кончился, но до отбоя оставался еще час. — Фёдор-кун, — протянул Дазай с той своей загадочной улыбкой, достав из кармана мундира нечто странное: несколько листков плотной бумаги и… пучок сушеной травы, похожей на сено. — Хочешь расслабиться? — Фёдор нахмурился.  — Расслабиться? Капитан Петров только что прочел нам двухчасовую лекцию о минных галереях. Какое тут расслабление, Осаму?  — Вот именно! — воскликнул Дазай, уже ловко скручивая бумагу, насыпая внутрь сушеную траву и слюнявя край. — Инженерное искусство требует ясности ума, но иногда ясность приходит через легкое… головокружение. Чуя, подтверди! — Накахара, прислонившись к забору в своей неизменной шляпе совершенно не военного образца лишь хмыкнул и достал свою скрутку. Он делал это молча, с сосредоточенностью сапера, но его глаза блестели таким же азартом.  — Это что? Табак? – спросил Достоевский с недоверием, разглядывая толстую, неказистую самокрутку, которую Дазай протягивал ему. — Табак? О, нет-нет! — засмеялся Дазай. — Табак — для скучных господ в расшитых жилетах. А это… местный эрзац. Попробуешь? Истинный инженер должен уметь экспериментировать! — Фёдор колебался. Правила академии были суровы. Но перед ним были эти двое — такие непохожие на всех, кто его окружал. Дазай с его вызовом и интеллектом, Чуя с его мужественностью и рыжими кудрями. В них была свобода, которой ему так не хватало в казарменных стенах. Он подался чуть вперед в знак согласия на авантюру. Достоевский взял скрутку. Она была неловкой, толстой, а часть содержимого высыпалась. Дазай чиркнул огнивом. Фёдор, подражая Чуе, который уже выпускал тонкую струйку дыма из-под полей шляпы, затянулся. Эффект был мгновенным и ужасным. Горячий, едкий, травянистый дым ударил в горло. Юноша закашлялся так, что слезы брызнули из глаз. Мир поплыл, в висках застучало. Он чувствовал, как лицо горит, а волосы, кажется, вот-вот распустятся от конвульсивных толчков кашля.  Дазай хохотал, слегка покачиваясь: — Первый раз всегда так, Фёдор-кун! — Чуя, наблюдая за его мучениями, негромко рассмеялся — низкий, хрипловатый смех, который Достоевский услышал от него впервые. Накахара протянул юноше фляжку с водой. Отпив, Фёдор с трудом отдышался. Голова была странно легкой, но тошнотворное ощущение и жжение в горле перевешивали.  — Это... ужасно! Как вы суете в рот эту заморскую дрянь? — Выдохнул он, вытирая слезы. — Но ведь ты попробовал? — Дазай улыбнулся, выпуская дым. — Истина часто горька, не так ли? — Достоевский посмотрел на них: на смеющегося Дазая, на Чую, чей рыжий хвост под шляпой казался языком пламени в сгущающихся сумерках. Они были безумны. Нелепы. Опасны для его безупречной репутации и академического строя. И в этом безумии была какая-то притягательная искра жизни, которой так не хватало в его упорядоченном мире чертежей и формул. Он снова откашлялся, но в уголках его губ, вопреки всему, дрогнула тень той самой, почти забытой, юношеской улыбки. Позже, в казарме, перед сном, Фёдор оставлял записку в своем дневнике: «Пару недель назад прибыли студенты из далеких земель. Двое из них... странные. Один, Дазай, умен как бес и столь же несносен, спорит со мной на равных. Другой, Чуя — весь как огонь, рыжий, в шляпе поверх формы, молчалив, но кажется, в нем бушует вулкан. Они сегодня угостили меня... чем-то. Скрученной травой, что ли. Дымилось, как адская курильница, а на вкус — горькая полынь и жженый веник. Кашлял до спазм. Дазай смеялся, Чуя тоже. Странные они. Опасные? Возможно. Но... черт (зачеркнуто) возьми, как же скучно было без них до этого» Возвращаясь с дополнительных занятий по начертательной геометрии, Фёдор решил срезать путь через старый, редко используемый внутренний дворик, примыкавший к каретному сараю. Воздух был теплым, влажным, пахнущим первой молодой травой и каменной пылью здания академии. Лунный свет слабо пробивался сквозь высокие арки, создавая глубокие, таинственные тени.  Именно в одной из таких теней, в нише за массивной колонной, он их и увидел.  Они стояли так близко, что казались одним силуэтом. Высокая, чуть сутулая фигура Дазая наклонилась над Чуей, чья рыжая коса, выбившаяся из-под сдвинутой на затылок шляпы, мерцала тусклым медным отблеском в полумраке. Их лица слились в поцелуе — не дружеском, не в щеку, не мимолетном, а глубоком, страстном, полном той самой скрытой энергии, которую Федя всегда чувствовал в Чуе и провокационной интенсивности Дазая.  Юноша замер. Воздух словно выбили из его легких. Не то чтобы он не знал. Он читал Платона, слышал шепотки о нравах в некоторых европейских столицах или древних государствах. Теоретически, абстрактно — он был осведомлен, что такие вещи существуют Но был не готов к тому, что увидит их воочию. Тем более между этими… совершенными противоположностями, с которыми он, вопреки своей природной сдержанности, почувствовал некую связь. Спустя пару секунд, шок сменился волной жгучего, незнакомого чувства. Это была не праведная ярость, не брезгливость, о которых твердили проповеди и устав. Это была... зависть. Глубокая, острая, как укол. Зависть к этой близости и свободе, к этой смелости быть собой вопреки всему — правилам, условностям и страху. Зависть к тому, что они нашли друг друга в этом холодном, регламентированном мире, где его собственная душа все чаще ощущала себя одинокой. В груди сжалось. Юноша ощутил внезапную дрожь в пальцах, держащих папку с чертежами. Он не крикнул. Не сделал громкого шага. Просто... развернулся. Резко, как будто его ударили по лицу. И шаг за шагом, стараясь ступать бесшумно, но чувствуя, как гулко отдается каждый его шаг в тишине ночи и в собственных висках — пошел прочь. Быстро. Мимо аркад, мимо спящих карет, к знакомому, строгому, безопасному свету казарменных окон. Он не видел, как в тот самый момент, когда он отвернулся, Дазай чуть отстранился от Чуи. Не прерывая поцелуя полностью, лишь приоткрыл глаза. Его острый, всевидящий взгляд, привыкший замечать малейшие движения в темноте скользнул к краю арки, к мелькнувшей спине в знакомом мундире, к смутному очертанию черного пучка. Легкая, почти невидимая тень пробежала по его лицу — не смущения, а скорее игривого интереса? Лн не сказал ничего Чуе, лишь чуть глубже втянул его в  новый поцелуй, хватая за талию, словно ставя точку в увиденном, а может быть, бросая вызов незримому зрителю.  Федя ворвался в спальное помещение. Дышал тяжело, как после бега. Товарищи уже готовились ко сну, кто-то мирно похрапывал. А Гончаров, его сосед, поднял голову с подушки: — Что случилось? Ты как встрепанный... — Ничего! — Юноша выдохнул резче, чем планировал. — Ничего. Просто... на свежем воздухе был. Голова немного кружится. — Он отвернулся, торопливо снимая мундир и чувствуя, как горит его лицо. Фёдор не мог выбросить из головы ту картину: абсолютную поглощенность друг другом. И это жгучее, унизительное чувство, которое грызло его изнутри.  Лежа в темноте и глядя в потолок, парень думал о Дазае. О его язвительном уме, о вызове в глазах. О Чуе — шляпах, пламени волос. Как они..? Но главное — почему это зрелище вызвало в нем не отвращение, а эту мучительную, щемящую тоску в груди? Тоску по чему-то такому же безудержному и такому же запретному.   На следующее утро, за завтраком Дазай ловко уселся напротив него, положив ногу на ногу. Его глаза сияли привычной насмешливой искоркой, но в глубине было что-то острое, изучающее. — Фёдор-кун, ты сегодня бледен. Не перетрудился вчера над чертежами? Или ночной воздух оказался слишком... насыщенным? – Он сделал маленькую паузу, держа ложку с кашей. Его взгляд был неотрывно прикован к лицу Достоевского, ловя малейшую реакцию. Федя почувствовал, как кровь снова приливает к лицу. Он нарочито ткнул ложкой в тарелку. — Воздух был обычным, Осаму. А чертежи требуют внимания. Прошу извинить, я спешу. — Юноша встал, чуть не опрокинув табурет, и ушел, чувствуя на спине пристальный взгляд каштановых глаз. Чуя, сидевший чуть поодаль, лишь поправил свою шляпу, скрывая выражение лица. Но юноше показалось, что уголки его губ дрогнули в едва уловимой усмешке.