L'amour ne fait pas d'erreurs

Двадцать пятое декабря. Петербург затянут в мерцающий саван предпраздничной суеты. На улицах уже вовсю все украшено: гирлянды из еловых ветвей, перевитые красными лентами, обвивали фонарные столбы; в витринах магазинов, запотевших от тепла внутри, громоздились золоченные орехи, мандарины и конфеты в блестящих обертках; на перекрестках продавцы с красными носами зазывали к своим лоткам, уставленным дешевыми игрушками и стеклянными шарами. У детей в школах начинались каникулы, и их звонкие, нетерпеливые голоса, смех, перебивающий скрип полозьев по укатанному снегу, наполняли морозный воздух радостным гулом, чуждым и далеким для Достоевского. Фёдор и Гоголь не виделись со своей последней посиделки. А тот хрупкий мостик понимания, намеченный паром чашек, казалось, снова занесло снегом невысказанного и повседневной нужды. Фёдор шел по Садовой, кутаясь в свое поношенное пальто, воротник которого давно потерял форму и плохо защищал от колючего ветра. Его руки, засунутые в карманы, сжимались в кулаки — не столько от холода, сколько от внутреннего напряжения. Мужчина смотрел на все эти украшения. Блеск мишуры в витрине ювелира, где золотые часы отсчитывали время, которое он не мог купить. Искусственный снег, пушистым воротником обрамлявший дорогую норковую шубу на манекене. Смеющиеся пары, несущие наряженные елки, ветви которых были усыпаны стеклянными плодами, недоступными как райские яблоки. И все это вызывало в нем не радость, а бесконечную, глухую тоску. Она поднималась из самой глубины, холодная и тяжелая, как камень на дне колодца. Он вспоминал. Внезапно, остро, до физической боли. Академию. Небольшую, скромную комнату, которую они, вместе с однокурсниками, наскребшими по копейке, украшали к празднику. Не было роскоши. Елка — маленькая, купленная на толкучке. Украшения — самодельные: позолоченные шишки, флажки из цветной бумаги, вырезанные звездочки, нитки бус из клюквы и рябины. Воздух пах хвоей и дешевыми стеариновыми свечами. И подарки... Они дарили друг другу подарки. Вышивку, сделанную неумелыми, но старательными руками сестры какого-нибудь сокурсника — незамысловатый узор на грубом полотне. Деревянные изделия — шкатулку, смешного медвежонка, ложку с резной ручкой. Бумажную книжку стихов, переписанную от руки. Дешевую гравюру. Как искренне радовались, как горячо жали руки, как светились глаза — от простоты, от тепла, от ощущения братства, от веры в будущее, которое казалось тогда безграничным. Достоевский остановился у витрины кондитерской, заваленной кексами, засахаренными фруктами и шоколадными фигурками. За стеклом отражалось его лицо — бледное, осунувшееся, с глубокими тенями под глазами, с морщиной страдания между бровей. Рядом мелькнуло отражение румяной девушки, смеющейся в меховую муфту. Контраст был жестоким. Теплота была разменена на что? На долги, на холодную каморку, на бесконечную борьбу за кусок хлеба, право мыслить, и на одиночество, которое лишь подчеркивалось этим всеобщим, чужим весельем. Подарки... Кому он теперь мог подарить вышивку? Кто подарил бы ему что-то простое, теплое, сделанное своими руками? Гоголь? Мысль была абсурдна. Фёдор резко дернул головой, словно стряхивая наваждение. Тоска сжала горло комом. Он отвернулся от яркой, благоухающей витрины и зашагал прочь, глубже в серую мглу улицы, туда, где огни гирлянд казались тусклее, а смех детей — приглушеннее. Он шел, не видя праздника, неся в себе только холодное эхо утраченного духа своей юности, когда счастье измерялось деревянным медвежонком, запахом хвои в тесной, но своей комнате.  Дети вокруг кричали от восторга, а ему хотелось только одного — чтобы этот шумный, чужой праздник поскорее закончился.  Внутри циркового шатра пахло хвоей свежей елки и красками. Несмотря на рабочий день, дух Рождества витал в воздухе, смешиваясь с привычными запахами опилок и пота. Коля, Кенджи и Кёка сидели за большим, заляпанным столом, заваленным бумагой, картоном, ножницами, кисточками и баночками с разными красками. Гоголь вырезал украшения. Виртуозными движениями тонкого ножа рождались снежинки и аккуратные флажки с зазубренными краями. — Смотри, Кёка, как тут уголок подкрутить, чтобы звездочка вышла!— Гоголь демонстрировал девочке прием, его пальцы, обычно такие ловкие в жонглировании или фокусах, сейчас были измазаны синей и золотой краской. Смех наполнял шатер теплом и беззаботным весельем, оттесняя на задний план мысли о вечернем представлении. Кенджи старательно выводил узор на флажке, а Кёка, высунув кончик языка от сосредоточенности, раскрашивала снежинку в радужные полосы. — Коля, — спросил Кенджи, отрываясь от своего творения и глядя на Гоголя с детской прямотой, — а почему ты своего друга не приводишь? Того серьезного господина? Он тоже мог бы вырезать! — Вопрос повис в воздухе. Гоголь замер, ножницами на полпути к очередному листу бумаги. Друг? Слово прозвучало так странно и неожиданно по отношению к Фёдору Достоевскому. Но Кенджи, конечно, видел их всего раз или два, сидящими за столиком в углу шатра во время одной из редких встреч. — Друг... Да, пожалуй... Он просто... очень занят своими мыслями. Весь мир у него в голове, понимаешь? Там места для снежинок маловато... — Но тут его собственные слова словно ударили его. Весь мир в голове... и никого рядом. Внезапно, как обухом по голове, его накрыло осознание. С праздничной суетой, репетициями, украшением шатра, да заботами о программе — он совсем позабыл об обещанной встрече. О том разговоре за чаем, о его же собственном предложении встретиться до праздников. В вихре мишурного веселья он потерял из виду человека, для которого этот праздник, вероятно, был лишь очередным источником тоски. Мужчина стукает себя по лбу ладонью, оставив золотистый отпечаток краски на коже. Он вскочил со стула так резко, что тот заскрипел. А вглазах Кёки и Кенджи мелькнуло искреннее удивление. — Срочное... дело. Очень срочное! Нельзя тянуть. — Бросил он, собираясь и оставляя Кёку и Кенджи вдвоем. Гоголь сунул руки в таз с водой, смывая с пальцев большую часть краски, схватил свой потрепанный, но теплый кафтан.  — Доделайте без меня, ладно? И повесьте самые красивые снежинки на центральную опору! — крикнул он уже на ходу, пробираясь между цирковыми тумбами и ящиками с реквизитом. — Я скоро! — Мужчина почти бежит, не к выходу на улицу, а вглубь территории цирка, к своему фургону. Ему нужны деньги. Потому что можно разве к в гости — и без подарка? По дороге его мозг лихорадочно соображал: Что купить? Что не будет выглядеть подачкой?  Рождественский воздух звенел от мороза и предпраздничного гула, но Николай шел целенаправленно, с свертком в руке. Из лавки с украшениями он вышел с покупкой: рулон дешевой, но яркой мишуры и несколько стеклянных шариков — синих, как зимний лед, и один алый, как капля крови. Они позвякивали в бумажном пакете, странно контрастируя с его следующей целью. Гоголь свернул на тихую улицу, где в старинном, немного облупившемся здании ютилась городская библиотека. Запах пыли, старой бумаги и воска для полов встретил его, как всегда, при входе. Здесь было тихо, почти пустынно — праздничная суета обошла это царство знаний стороной.  За массивным дубовым столиком у входа сидела пожилая женщина. Госпожа Вера Семеновна. Хранительница книг и, как поговаривали, тайн читателей. Ее седые волосы были убраны в строгий пучок, на носу — очки с толстыми линзами. Она вязала что-то ажурное и серое, поглядывая поверх очков на редких посетителей. Гоголь зашел, и с порога, еще не сняв шапки, с легкой театральной улыбкой, но без обычной буффонады, спрашивает: — Прелестнейшая госпожа Вера Семеновна! Луч в этом книжном царстве! Выручите этого грешника? Не подскажете ли вы, сияющая мудростью, где проживает Фёдор Михайлович? Достоевский который. Частый гость этого места, как мне известно. Совсем потерял с ним связь, а дело неотложное случилось! — Госпожа Вера Семеновна подняла глаза. Взгляд ее был острым, как булавка. — Молодой человек, — начала она сухо, откладывая вязание, — вы прекрасно знаете правила. Я не должна распространять личную информацию читателей. Это вопрос конфиденциальности и простой пристойности. Адреса мы не даем. Никому. Даже самым обаятельным просителям. — Она подчеркнуто поправила его, давая понять, что улыбка на нее не действует. Во всяком случае, не должна действовать. Но Гоголь не сдавался. Он подошел к ее столу и положил сверток с шариками, сложил руки так, будто собирался молиться. — О, звезда премудрости! Госпожа Вера Семеновна! — его голос зазвучал теплее, задушевнее, с ноткой покаянной искренности. — Кто же спорит с вашей праведностью? Вы – столп порядка и надежности в этом хаосе! Но видите ли... — он понизил голос до доверительного шепота, — это не просто так. Фёдор Михайлович... он сейчас, боюсь, в таком положении. Холодно. Одиноко. А праздник на носу. Я просто хотел... знаете, поддержать. Мой старый друг.... Может скромный гостинец ему отнести. — Он указал на сверток. — Знаете, как он к вам относится? Говорит, нет в городе библиотеки с такой душой, как здесь, и нет хранительницы строже, но и добрее госпожи. Ваши рекомендации для него — закон! — Он вздохнул, делая скорбные глаза. — А я вот... забыл адрес, как последний растяпа. И теперь он там, один, в своей каморке, наверное, книгу какую суровую читает, а Рождество и Новый Год мимо идут… — Смешивая лесть с каплей правды (Фёдор действительно часто бывал здесь и уважал порядок) и щедро сдабривая все показным, но убедительным беспокойством, он говорил о доброте, о которой она и сама подозревала в себе, о ее важности для таких вот суровых читателей, как Достоевский. Николай рисовал картину одиночества, которая, он знал, тронет сердце женщины, всю жизнь проработавшей среди книг и, наверняка, тоже одинокой. Госпожа Вера Семеновна слушала. Сначала ее губы были плотно сжаты, но постепенно взгляд смягчился. Женщина вздохнула, сняла очки, протерла их кончиком шерстяного платка. Комплименты били точно в цель — в ее представление о себе как о строгом, но справедливом и неравнодушном хранителе. — Ох, молодой человек... — сказала она, уже без прежней суровости. — Вы мастер слова. И мастер смущать старую женщину. — Она поколебалась еще мгновение, оглядывая пустой зал. — Правила... правила существуют. Но, Рождество все же. И... если это действительно для поддержки… — Она потянулась к старой, толстой книге регистрации с выцветшими страницами. Именно туда оставляют те, кто берет книги в библиотеке, свои адреса — формальность, но соблюдаемая неукоснительно. Листая пожелтевшие страницы, она быстро нашла знакомый, угловатый почерк Достоевского. Аккуратно, стараясь не порвать хрупкую бумагу, она отчеркнула ногтем нужную строчку и вырвала маленький листок из блокнота для запросов. — Вот, — сказала она тихо, протягивая листок с адресом. — Но вы мне слово дайте, Николай Васильевич, что поможете ему. Этот юноша знаете ли сюда с лет четырнадцати ходит. Да только вот… захворал он в последнее время. Совсем не ценит свое здоровье. — Гоголь схватил листок, как драгоценность. Его лицо озарила искренняя, на этот раз не игровая, улыбка облегчения. — Клянусь вам, лучезарная госпожа! Клянусь всеми книгами в вашем царстве! Он будет не один! Спасибо вам! Вы — ангел-хранитель, истинно! Подлинно! — Гоголь чуть не сделал реверанс, но сдержался, лишь горячо кивнул и схватил свой сверток. — С Рождеством вас! Благослови вас Господь за доброе сердце! Он выскочил из библиотеки, оставив женщину сидеть за столом, слегка растерянную, но с теплой, смущенной улыбкой на лице. А Гоголь, сжимая в кармане листок с заветным адресом, уже мчался по улице, думая о том, как бледное, удивленное лицо Фёдора будет выглядеть, когда тот увидит его у себя на пороге.   Прошло около получаса бодрого шага по промерзшим улицам, прежде чем Гоголь, сверяясь с трепетно хранимым листком, остановился перед нужным домом. Снаружи тот выглядел совсем неплохо — простая трехэтажка из светлого кирпича, втиснутая между себе подобными в обычном, небогатом районе. Никакой обшарпанной бедности, но и никакого намёка на достаток. Окна в подъезде были чистыми, а подъездная дверь крепкой. Мужчина толкнул тяжелую входную дверь и начал подниматься на этаж. Лестница была узкой, с крутыми ступенями, пахло капустой, дешевым табаком и пылью. Дыхание сбилось от подъема и легкого волнения. На площадке третьего этажа он нашел нужную квартиру. Дверь была обита кожей — когда-то добротной, но теперь потертой, с потускневшими медными гвоздиками и следами попыток ее подчистить. Знак былого, угасшего благополучия. Гоголь откашлялся, поправил воротник пальто и пару раз постучался — негромко, но уверенно.  Тишина из-за двери была полной. Ни шагов, ни голосов. Гоголь нахмурился. Он посмотрел на время — старые карманные часы, подаренные когда-то Одой. Стрелки показывали около пяти часов. Вечер сгущался за окном лестничной клетки. Пять часов — мысль пронеслась быстро. Фёдор возможно не дома. Мог задержаться или просто бродить по городу, как это с ним бывало, уйдя в свои сумрачные мысли. Ну или работать допоздна? Или... избегает именно его? Хм. Тот стучится еще раз — чуть громче, настойчивее. Прислушивается, затаив дыхание. Ответом была лишь тишина, подчеркнутая гулким эхом в пустой лестничной клетке. Ни щелчка замка, ни шагов. Разочарование, острое и колючее, кольнуло под ложечкой. Весь его порыв, вся эта спешка с мишурой и шариками, уговоры библиотекарши  — уперлись в глухую дверь. Николай постоял еще минуту, словно надеясь на чудо, но потом вздохнул, смирившись. Решив оставить сверток около двери. Аккуратно, чтобы не помять мишуру, он поставил бумажный пакет прямо у порога, прислонив его к обитой кожей поверхности. На мгновение ему пришло в голову написать записку — но ручки или пера не было, да и что писать? «Заходил забывчивый клоун»? Глупо. Адрес он и так знал. После чего мужчина ушел. Спускаясь по лестнице медленнее, чем поднимался. На улице морозец усилился. Гоголь оглянулся на окна третьего этажа — темные, недружелюбные. Никого.   И решает зайти завтра с утра. В конце концов, пессимизм — не его черта. И возможно, Фёдор будет дома, отдохнувший или, наоборот, еще не ушедший в свои дневные дела. Утро казалось более подходящим для неожиданных визитов и примирения, чем наступающий рождественский вечер. С этим решением, хоть и окрашенным легкой досадой, Гоголь засунул руки в карманы и зашагал обратно, в сторону цирковых огней, оставив у чужой двери сверток с теплом и праздником, которые пока так и не нашли своего адресата. Около шести вечера. Мороз въедался в кости. А Фёдор возвращался домой, один. Тяжело ступая по обледенелому тротуару. Руки, засунутые в тонкие карманы пальто, и щеки горели от колючего ветра и внутренней усталости. Весь день прошел в бесплодных хлопотах у издателей, в толчее чужих, праздничных улиц, которые лишь усиливали его внутреннюю опустошенность. Время тянулось, как смола. Бесполезно. На что он надеялся? Что Николай прийдет к нему, и они за тихой посиделкой с чаем и перловкой будут праздновать Рождество? Бездарность.  Мужчина держал в руках промокшее письмо, где текст внутри, должно быть, уже поплыл.  «Пишу Вам в час ночной, когда Петербург стонет под тяжестью своих снегов, а душа моя стонет под бременем мыслей, что гложут её, как крысы — церковную просвиру. Пишу не для оправданий, не для похвал — пишу, ибо молчать более не могу, ибо Вы, как призрак неотступный, являетесь мне меж строк моих собственных кошмаров, в самом дыме самосожжения духа моего.   Видите ли, Вы — мой вечный Собеседник Незримый, моя Совесть, обернувшаяся насмешкой. Когда я вглядываюсь в лик Ваш, запечатленный памятью. О, эти красные щеки, пылавшие, как угли под пеплом смирения, не в силах унять жар, — когда вижу белые волосы, что ниспадали Вам на воротник, словно саван недопетой молитвы... тогда понимаю: Вы — не человек, а явление. Явление, что стоит у порога между адом земной пошлости и раем небесной муки.   Вы знали, о, как знали — что нет кары изощреннее, чем быть созданным любовью — и навеки от неё отлученным. Я — этот чиновник духа, дрожащий над шинелью собственной греховности, мечтающий о величии, но обреченный на крах у самых ворот прозрения. Вы, учитель, открыли бездну. Бездну, где смех оборачивается стоном, где тело уходит гулять по Невскому, оставляя нас — без лица, без имени. И я упал в эту бездну. Я — падаю и ныне. Ваши герои — призраки, мои — бесы, но разве не из одного болота выползли они? Был ли у меня выбор? Выжечь Вас из сердца — значило бы выжечь совесть. Возненавидеть — значило бы возненавидеть часть души, что Вы в ней высекли. Я бунтую против Вас, бунтую, как подпольный человек бунтует против стены — лбом, до крови, до безумия. Ибо Ваша правда — как нож. Она режет не тело — душу. И вот признание мое, горькое, как полынь: я завидую Вам. Завидую Вашей способности видеть чудовищное — и смеяться сквозь слезы. Мой смех — хрип висельника. Мои слезы — потоп. Вы умели отстраниться, Я же — валяюсь в этой грязи, задыхаюсь в ней, целую сапоги тем, кто меня топчет, и ищу в этом — искупления.   Я не ученик Ваш — я жертва Вашего гения. И в этом — моя мука и моя благодарность»  Достоевский толкнул скрипучую подъездную дверь и начал медленно подниматься по лестнице. Каждая ступенька давалась с усилием. Мысли путались, сливаясь в серую массу долгов, недописанных страниц и гнетущего одиночества, особенно острого в этот сочельник. На площадке третьего этажа, в тусклом свете керосиновой лампы, он почти наступил на что-то. Остановился, увидев у себя на пороге странный пакет. Небольшой, бумажный, аккуратно прислоненный к его обитой кожей двери. Никакой записки. Кто? Зачем? Первая мысль — ошибка. Потом — настороженность. Не подкладка ли? Не шутка ли злая? Он оглянулся — лестничная клетка была пуста и тиха, лишь сквозняк гулял по пролетам. Сверток был легким, внутри что-то слегка позвякивало. Стоя спиной к двери, будто защищаясь, мужчина начал разворачивать грубую бумагу. И увидел. Мишуру. Яркую, дешевую, но ослепительно золотую в тусклом свете. Она высыпалась ему на ладонь. И шарики. Несколько стеклянных шариков: глубокие синие, как ночное зимнее небо, и один — алый как ягода рябины. Они перекатились на бумагу, отражая тусклый свет лампы крошечными бликами. Фёдор замер. Смотрел на это нелепое, яркое пятно праздника в руках, на пороге своей мрачной каморки. Растерянность сменилась странным, щемящим чувством. Кто?  В этот момент скрипнула дверь напротив. На лестничную клетку вышла соседка, вечно любопытная старушка в теплой кофте и платке. Она несла ведро с помоями, но увидев Фёдора со свертком, остановилась, а ее глаза загорелись интересом. — А, Фёдор Михайлович! Вернулись! — проскрипела она. — Видели пакетик-то? Оставляли тут. Часика два назад, а то и меньше. — Мужчина кивнул, не зная, что и сказать, сжимая в руке мишуру и шарики. — Какой-то милый господин, — продолжала женщина, понижая голос конспиративно, хотя вокруг никого не было. — Глаза веселые, хоть и усталый вид был. Стучался-стучался к вам, да никто не открыл. Постоял, постоял... Видно, ждал. Потом оставил это у двери и ушел. Вежливый такой. Поклонился мне, когда спускался. — Она даже слегка зарделась от воспоминания о вежливости незнакомца. — Не ваш ли знакомый? Из цирка, что ль? Атмосфера какая-то... пестрая от него шла. Милый господин из цирка. Куски мозаики сложились в Достоевской голове с громким щелчком. Гоголь. Кто же еще? Тот самый «Милый господин», который забыл о встрече, и которого он не нашел в главном шатре цирка, захотев отдать ему письмо. Но теперь... он принес это. Мишуру. Шарики. Как будто подслушал его тоску. Как будто кинул спасательный круг в море. Фёдор стоял на холодной лестнице, держа в руках нелепые, яркие свидетельства того, что кто-то помнил. Кто-то пришел. Кто-то хотел... что? Порадовать? Напомнить о празднике? Извиниться? — Спасибо, — тихо сказал он, голос его звучал хрипло от неожиданности и сдавленных чувств. — да... знакомый один. — Он быстро открыл свою дверь ключом, и почти втолкнул себя внутрь темной, холодной прихожей и захлопнул дверь за спиной, прислонившись к ней. В темноте он чувствовал, как холодные стеклянные шарики лежат у него на ладони, а мишура цепляется за пальцы. Он не зажег свет сразу. Просто стоял, слушая стук собственного сердца, громкий в тишине каморки.  На улице горели чужие праздничные огни, а у него в руке был алый шарик, отражавший тусклый свет из окна. И впервые за этот долгий, тоскливый день, в душе Фёдора Достоевского, пусть на самый краешек, заглянуло что-то теплое и неуверенное, как первый лучик солнца в кромешной тьме. Что-то, очень похожее на робкую надежду.    Прах сухого декабрьского снега скрипел под колесами экипажей где-то за толстыми стенами шатра. Внутри же царило липкое, сладковатое пьянящее волшебство предрождественского представления. Воздух густел от запаха пыли, коней и горящих свечей в люстрах, а так же ванильной пудры, которой девчонки обильно посыпали щеки. Мишура, вырезанные звезды из картона, гирлянды из еловых веток — все трепетало в суматохе последних приготовлений. Николай Гоголь стоял перед треснувшим трюмо, заваленным баночками, кистями и тюбиками. Отражение в зеркале было чужим: лицо густо покрыто белыми белилами, превратившими кожу в фарфоровую маску. Лишь угольные прорези для глаз да алый рот, выведенный с гротескной точностью, напоминали о человеке под гримом. Его наряд — струящийся камзол и брюки в сине-белую полоску, как морозные узоры на стекле, — делал его похожим на ожившую статуэтку, на призрак зимы. Красивый, хрупкий и невероятно далекий от самого себя. Сегодня Рождество, через пару дней — Новый год. А после… после — пароход. Долгий, долгий путь в Японию с Одой и другими циркачами. Возможность, о которой он мечтал, теперь сжимала горло ледяным комом. Потому что здесь, в этом прокуренном, шумном, безумном Петербурге, оставался Фёдор Михайлович. Мысли, как назойливые мухи, снова и снова возвращались к Достоевскому. К его пронзительному, испепеляющему взгляду, который видел слишком много. К его тишине, тяжелее крика. К словам, сорвавшимся с губ Гоголя — резким, несправедливым, ранящим. Словам, которые он не мог взять назад. Стена молчания между ними выросла за неделю, непроницаемая и холодная, как петербургский лед. «Успею ли?» — Бился ритм этого вопроса в такт колотящемуся сердцу под сине-белым шелком. «Завтра утром.» Как ни странно, го за их короткое знакомство он хорошо узнал привычки черноволосого. Утро Достоевский проводил дома, за письменным столом или за чтением в кабинете, заваленном книгами и рукописями. Днем выходил в город — бродил по улицам, или курил. Вечер проводил дома, дополняя рукопись. Шанс был мал, шанс прорваться сквозь эту стену, упасть к его ногам, если потребуется, и вымолить прощение. Не за разногласия в идеях — они были вечны. А за слабость, плохую память и за вспышку глупой гордыни. — Николай Васильевич! На сцену! Ваш выход через пять минут! — крикнул распорядитель, просовывая голову в затянутый бархатом проем гримерки.  Гоголь вздрогнул, словно его хлестнули кнутом по лицу. В зеркале фарфоровый клоун уставился на него пустыми угольными глазами. — Сейчас, — Голос прозвучал хрипло, чужим. Он нанес последний штрих — яркую алую точку на подбородок. Маска была завершена. Арлекин. Паяц. Вечный лицедей. Но завтра утром маска должна спасть. Он должен быть только собой. Николаем Гоголем. Дрожащим, виноватым и умоляющим.  Ледяной ветер бил в лицо, но Фёдор Достоевский его почти не чувствовал. Он бежал, подол пальто хлестал по сапогам, в висках стучало. А письмо, написанное ночью в порыве отчаяния и невысказанного, которое он теперь мял в кармане —-оно вдруг показалось недостаточным, неуместным. Нужно было его увидеть.   Задыхаясь, он подбежал к огромному пестрому шатру. Из-под полотнищ вырывались взрывы музыки — задорная, плясовая мелодия циркового оркестра, смешанная с гулом толпы и взвизгами восторга. Сердце екнуло. Представление уже началось. Фёдор рванул к кассе. —  Билет! Один билет, пожалуйста! – Выдохнул он, едва переводя дух. Пожилая женщина за решеткой, с лицом, на котором застыло вечное недовольство миром, даже не взглянула на него.  — Кончились! Представление началось, не видите? Идите своей дорогой, господин. — Отчаяние, холодное и липкое, сжало горло. Мужчина беспомощно оглянулся на плотно застегнутый вход. Что теперь? Стоять здесь, под ледяным ветром, и ждать конца? Но он не выдержит этого ожидания. — Господин Достоевский? — Чей-то молодой, звонкий голос заставил его вздрогнуть. Он обернулся. К нему быстро шла девушка в ярком, немного экзотичном наряде артистки – Йосано. Ее глаза, обычно спокойные, сейчас широко смотрели на него с явным облегчением. — И впрямь Вы! Наконец-то! — Воскликнула она, подбегая. — Коля… он вас искал весь день! Видимо волновался ужасно! — Она резко повернулась к кассирше. — Пропустите его. — Кассирша буркнула что-то невнятное, но не стала препятствовать. А Йосано ловко отдернула тяжелый полог бокового входа. — Быстрее, идите! Коля сейчас на манеже, последний номер перед антрактом. Слова «Он волновался, искал весь день» ударили Фёдора в грудь теплой волной, смешанной с новой остротой тревоги. Мужчина кивнул, не в силах вымолвить слова благодарности, и шагнул внутрь.  Контраст был ошеломляющим. Ледяная тишина улицы сменилась оглушительным котлом звуков и запахов. Гул сотен голосов, взрывы смеха, пронзительные фанфары, сладковатая смесь конской сбруи, пудры, дерева и горящих свечей. Воздух был густой, почти осязаемый. Федор прижался к холодной деревянной стойке, заслоняясь от ослепительного света, падавшего на манеж. Глазам нужно было время, чтобы привыкнуть к пестроте и движению. И тогда он увидел. В центре ослепительного круга света, под самым куполом шатра, парила сине-белая фигура. Гоголь. Но не тот Гоголь, которого знал Фёдор. Сейчас тот был похож скорее на фарфоровую куклу, ожившую зимнюю сказку. Мертвенно-белое лицо с нарисованными угольными глазами и алым ртом. Струящийся костюм в полоску, как иней на стекле. Он балансировал на огромном кольце, висящим под потолком шатра на сваях. Гоголь мелькал, кружился, делал немыслимые пируэты, и его нарисованная улыбка сияла в свете рампы. Достоевский замер. Кровь, только что бурлившая в висках от бега, застыла. Мужчина сжимал в кармане скомканное письмо так сильно, что пальцы онемели. Все мысли, все приготовленные слова — всё спарилось. Осталось только это зрелище: его Николай, превращенный в символ веселья, в паяца, улетающего навстречу неизвестности. Красивый. Недосягаемый. И бесконечно одинокий под этой маской. Достоевский чувствовал это своей израненной душой. И вдруг — будто его взгляд, полный боли и тоски, стал физическим прикосновением — Гоголь, совершая очередной головокружительный поворот на кольце, резко повернул голову. Его угольные глаза, пустые для зала, метнулись в сторону входа, в тень, где стоял мужчина. Они увидели друг друга.  Музыка, смех, гул толпы — все словно приглушилось, ушло в фон. Нарисованная улыбка на лице Гоголя дрогнула, сползла на мгновение, обнажая что-то настоящее, дикое и беззащитное под белилами. Его тело на кольце на миг потеряло идеальный баланс. Кенджи мгновенно скоординировал его, но взгляд Гоголя уже не отрывался от темной фигуры у входа. Фёдор не дышал. Он видел это смятение, эту надежду, этот немой вопрос в глазах, казавшихся черными дырами. Достоевский не успел кивнуть, не успел сделать шаг вперед. Музыка взорвалась финальным аккордом. Гоголь и остальные замерли в эффектной позе — сине-белый паяц на плечах невозмутимого силача, руки раскинуты в прощальном жесте. Грянули аплодисменты, оглушительные, восторженные. Свет рампы погас, уступая место более тусклому свету люстр. Представление прервалось на антракт. Толпа хлынула в проходы. Но Фёдор стоял неподвижно, как вкопанный, его глаза все еще были прикованы к манежу, где Гоголь, уже спрыгнув с плеч Кенджи, замер, глядя в его сторону сквозь рассеивающуюся толпу. Бело-синий призрак, застигнутый врасплох посреди своего прощального действа. И письмо в кармане, внезапно ставшее ненужным. Все, что нужно было сказать, уже прозвучало в этом одном, долгом, потрясенном взгляде под куполом цирка. Теперь оставалось только пройти сквозь шум толпы и эту внезапно сократившуюся дистанцию. Толпа бушевала вокруг, рекой обтекая неподвижную фигуру Достоевского. Шум, смех, возбужденные крики детей — все слилось в оглушительный гул, на фоне которого сердце мужчины замерло между ударами. Он видел, как сине-белая фигура на манеже резко дернулась, как только последние зрители рассеялись, освобождая путь. Николай не пошел — он понесся через опустевший манеж, его струящиеся волосы мелькали за спиной, а фарфоровое лицо, размазанное под глазами от пота, было искажено немой тревогой. Гоголь остановился перед Достоевским, едва не врезавшись в барьер, дыхание сбивчивое, грудь вздымалась под тонким шелком костюма. — Фёдор! — Вырвалось у него, голос хриплый, сорванный, лишенный клоунской звонкости. — Ты здесь! Я не ожидал. Прости, так глупо, я забыл… – Он запнулся, слова спотыкаясь, а нарисованные брови были приподняты в мучительном вопросе. Он начал было что-то объяснять, оправдываться за свою забывчивость и за ту стену, что выросла между ними. Но Фёдор поднял руку, попутно заправляя прядь волос за ухо. Резкий, отрывистый жест. Остановил поток Гоголя. В его глазах, темных и глубоких, как колодцы, не было упрека, не было той морозности. Была лишь усталая, почти невыносимая концентрация. И что-то еще – решимость. — Я… — Начал было он снова. — Завтра, — Перебил его Фёдор, и в его голосе появилась какая-то неожиданная, чуть хриплая твердость. — Днем. Приходи. — Он сделал крошечную паузу, и уголки его губ дрогнули, сложившись в нечто, отдаленно напоминающее ухмылку. Но не злую. Скорее… устало-знакомую. Ту, что появлялась, когда речь шла о чем-то давно известном и неизбежном. — Адрес-то ты знаешь. — Это было не приглашение. Это был приказ. Тихий, но непререкаемый. Последняя нить, протянутая через пропасть. И прежде чем Гоголь успел хоть что-то ответить, что-то пообещать или спросить, Достоевский резко развернулся. Его пальто взметнулось. Мужчина шагнул в бурлящий поток людей, направляющихся к буфету или выходам, не оглядываясь. Его темная фигура быстро растворилась в пестрой, шумной толпе под тусклыми люстрами цирка. Николай Гоголь остался стоять у барьера, один в опустевшем свете манежа. Его фарфоровое лицо, с размазанным гримом и ярким алым ртом, было обращено туда, где исчезла темная фигура. Под белилами горели щеки. Музыка антракта играла что-то легкомысленное, но он ее не слышал.