L'amour ne fait pas d'erreurs

Фёдор проснулся от неожиданно яркого света, бившего в глаза. Мужчина резко сел на кровати, сердце колотилось от испуга и стыда. Уже обед? Сквозь высокое окно лилось декабрьское солнце — бледное, но на удивление ясное, превратившее вчерашний снег за окнами в сверкающую россыпь алмазов. Тучи разошлись, оставив холодную, прозрачную лазурь. «Почти проспал!» — мысль ударила плетью. Достоевский вскочил, виня себя за непростительную неучтивость. Пригласил — и чуть было не проспал встречу. Суета была нервной, беспорядочной: натянутые чуть ли не задом наперед брюки, долгие поиски относительно чистого воротничка, неловкие движения перед мутным зеркальцем в прихожей. И тогда — стук. Твердый, но негромкий. Несколько ударов в дверь. Мужчина замер. Кровь прилила к лицу, а пальцы, на лету поправлявшие галстук — дрогнули, оставив тот просто висеть на шее. Он сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях, и открыл дверь. Николай стоял на пороге. Не паяц с цирковых афиш, а удивительно земной и немного помятый. Не выспавшийся. Длинная, обычно аккуратно уложенная коса была растрепана, несколько светлых прядей выбивались у висков и щек. Лицо казалось заспанным, без следа вчерашних белил, только тени под глазами выдавали бессонную ночь или столь ранний подъем. В руках он держал старомодную авоську, туго набитую яркими мандаринами, и скромный пакетик черного чая. — Федя…, — произнес Гоголь, в его голосе слышалась легкая хрипота и неловкость. — Кхм. Фёдор.  — Николай, заходи, — Фёдор отступил, пропуская гостя. Собственная скованность резала слух. Он махнул рукой в сторону вешалки в узком коридоре. — Накидку можешь оставить здесь. — Коля кивнул, скидывая пальто. Его взгляд, скользнул по прихожей, а затем — когда другой мужчина провел его дальше — по самой квартире, застыл в немом удивлении. Квартира была чиста, подчеркнуто, почти болезненно чиста. Полы вымыты, книги на полках стояли строгими рядами, на письменном столе — идеальный порядок, ни одной лишней бумаги. Ни безделушек, ни следов недавнего присутствия другого человека, ни намека на уютный беспорядок. Стены, обои, мебель — все дышало безмолвной и жутковатой стерильностью. Гоголь невольно сглотнул, ощущая, как атмосфера обволакивает и его, резко контрастируя с вчерашним пестрым шумом цирка и его собственным трепетным ожиданием. — Чай... я поставлю, — Глухо сказал Фёдор, забирая из чужих рук авоську и направляясь на кухню. — Можешь сесть тут.  Гоголь машинально опустился на стул у кухонного стола. Его взволнованные глаза неотрывно следили за движениями Фёдора. Тот поставил чайник, налил воду из жестяного ведра, щепетильно отмерял завару, принесенную Гоголем. Каждое движение было экономным, точным. И вот тогда взгляд Николая зацепился. Нет, не за действия, а за него самого. За то, как тонкий свет из окна падал на профиль Фёдора, выхватывая резкую линию скулы, тень под глазницей, а тот морщился. За то, как костлявые пальцы сжимали рукоять чайника. За то, как худоба, всегда присущая Достоевскому, сейчас, в этой пустой кухне, под утренними лучами, казалась особенно пронзительной, почти хрупкой. Широкий ворот рубашки слегка отходил, открывая тонкую линию шеи, напряженные сухожилия, биение пульса под бледной кожей. Это было странно гипнотизирующее зрелище. Коля смотрел. Смотрел слишком долго. С эстетической точки зрения? С нежностью? Сложно было сказать. Но это был взгляд, лишенный цирковой маски и начисто лишенный вчерашней паясничающей легкости. Взгляд, в котором читалось что-то глубоко личное, почти... влюбленное. Гоголь опомнился лишь тогда, когда перед ним на стол с легким стуком поставили белую чашку. Пар поднимался густой струйкой. А рядом появилась вторая чашка. Фёдор стоял, держа в руках чайник, его темные глаза были прикованы к лицу Гоголя. В них читался немой вопрос, легкая настороженность и. смутное понимание того, что его только что нагло рассматривали. — Чай готов. — Произнес Фёдор тише, чем планировал, прокашлявшись в кулак.  Тридцатое декабря. Солнце, игравшее в пустой квартире Достоевского, к вечеру снова уступило место тяжелым декабрьским тучам. Над Петербургом висело предновогоднее напряжение — ожидание чуда, смешанное с легкой тоской по уходящему году. В душе Николая Гоголя эта тоска была густой, как смоль. Он шагал по заснеженной улице, руки глубоко засунуты в карманы белой шубы, подаренной Одой для предстоящего путешествия. Мысли путались, возвращаясь к тому дню на кухне Фёдора. К тонкой шее, к взгляду, который он поймал на себе. К тому, что он так и не сказал. Слова о Японии, о полугоде или больше разлуки, казалось, прилипали к гортани, как ириски к зубам. «Не сейчас, — Убеждал он себя, поднимая воротник шубы против колючего ветра. — Еще один день. Пусть Новый год пройдет без этой тени. Пусть Фёдор... пусть он будет спокоен хоть одни сутки.» Хрупкий мост, едва возведенный между ними, казался Николаю ненадежным. Весть об отъезде могла стать камнем, который обрушил бы все. И он не мог допустить этого. Не перед лицом пустой квартиры, и не после того немого взгляда.  Подарок. Ему нужен был подарок. Что-то теплое, настоящее. Что-то, что могло бы говорить вместо него, когда он уже будет за тысячи верст от друга. Гоголь свернул к знакомой лавке добротных шерстяных вещей. Витрины пестрели, но его взгляд сразу выхватил из полумрака отдела головных уборов один предмет. Белая шапка-ушанка. Настоящая, из плотного меха, с мягкими, опущенными ушами. Белая, как грим, как первый снег. Практичная, теплая, способная защитить от самого лютого петербургского ветра. Он даже не стал смотреть другие варианты. Сердце сжалось от чего-то щемящего и верного. Только это. Ему подойдет. Гоголь купил ее, аккуратно упакованную в простую бумагу, и вышел, держа сверток как что-то хрупкое и невероятно важное.  Фёдор метался по своей чистой квартире. Мысли о подарке для Коли превратились в настоящую пытку. Что можно подарить человеку, чья жизнь — это движение и блеск? А желания ограничиваются новым гримом, и буханкой хлеба. Мужчина отверг книги — слишком тяжелы, да и Коля вряд ли будет читать толстые тома. Отверг дорогую безделушку на все деньги, что были у Достоевского — она казалась неуместной в их... в их чем? В их недоговоренностях? Фёдор чувствовал эту недоговоренность, как занозу в пальце. Гоголь явно что-то скрывал, он это знал. И знание давило тяжестью. В приступе отчаяния Фёдор выскочил на улицу и почти бессознательно зашел в небольшую лавку сувениров и галантереи. Пестрота и безвкусица рябили в глазах. Его взгляд скользил по фарфоровым фигурам, резным штукатулкам, дешевым гравюрам — все это было чуждо, ненужно Гоголю. Но тут его взгляд зацепился. Колода карт. Не игровая дешевка, а хорошая, солидная, в крепком картонном футляре, обтянутом темно-синим бархатом с золотым тиснением. Карты внутри — с классическим, строгим рисунком, приятные на ощупь. Дороговато для сувенирной лавки, но не запредельно. Фёдор взял футляр в руки. Их можно было бы взять с собой куда угодно. Хоть на край света. Они не займут много места. И в минуту тоски, одиночества... можно раскладывать пасьянс. Как он сам иногда делал долгими вечерами. Мысль о том, что когда-то Коля, возможно, будет раскладывать карты где-то далеко, в гостиничном номере, вспоминая Петербург, вспоминая его, пронзила Фёдора острой, почти болезненной нежностью. Но ведь он пока никуда не уезжает, верно? Да и цирк стоит. Мужчина не стал искать ничего другого. Заплатил, получил аккуратно завернутый сверток и вышел на морозный воздух.  Тяжелые тучи низко висели над городом, предвещая ночной снегопад. В руках у Фёдора был подарок — немой свидетель его заботы. В бумажном пакете у Гоголя лежала белая шапка — немой символ тепла, которое он так отчаянно хотел оставить Достоевскому. А между ними, незримо, висели несказанные слова о Японии и о долгой, долгой разлуке, грозившие превратить новогодние подарки в прощальные дары. Один день оставался до Нового года. Пару дней до того, как поезд, а позже пароход уйдет из гавани, увозя сине-белого паяца прочь.   Тридцать первое декабря. Цирк к вечеру совсем опустел, оглушительная энергия представлений сменилась предпраздничной усталостью. Николай, наконец, выдохнул, закончив раздачу подарков — ярких безделушек, припасенных еще в начале декабря. Теперь они казались ему нелепыми, незначительными на фоне того, что предстояло. Вещи для Японии были упакованы.  Йосано, поправляя гирлянду над дверью своей гримерки, поймала его взгляд. В ее глазах светилось понимание, граничащее с жалостью. — Коленька, — Голос ее был тихим, но отчетливым в внезапной тишине коридора. — Когда же ты, наконец, пойдешь? Витаешь постоянно в облаках. — Гоголь фальшиво рассмеялся, отмахнувшись.  — Куда торопиться, Акико? Он меня ждет к вечеру. А вечер еще не наступил! Да и что такого? — Йосано прищурилась, сложив руки на груди. — Я видела, как ты на него смотришь. И даже сегодня утром, когда вернулся от него. — Девушка сделала крошечную паузу. — Как будто боишься, что Достоевский рассыпется от одного твоего неправильного слова. — Смех застрял у Гоголя в горле. Он потупился, внезапно разглядывая узор на грязном цирковом ковре. Отшутиться? Сказать, что она все выдумала? Но ложь казалась сейчас особенно горькой. — Не выдумывай, — Пробормотал он, но голос звучал глухо, без привычного блеска. — Просто Фёдор человек непростой. Надо быть осторожным.  — Осторожным, — Повторила Акико, не веря ни единому слову. — Или честным? — Он не ответил. Просто отвернулся, делая вид, что поправляет рукав, темный сюртук, теплый шарф. Четверть часа он топтался возле своих тюков, перекладывал сверток с белой шапкой из руки в руку, притворяясь занятым. Но взгляд Йосано, полный немого укора жег ему спину. Наконец, не в силах больше терпеть это молчаливое давление и собственные муки, он резко натянул шапку, сунул сверток под подмышку и шагнул к выходу, не прощаясь.  В квартире Достоевского царила непривычная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печке и скрипом пера. Мужчина сидел за письменным столом, но не писал — лишь водил пером по уже исписанным листам, делая бессмысленные пометки. Весь день прошел в тягостном ожидании. Фёдор встал и подошел к окну. Достал из кармана брюк сигарету. На подоконнике, вопреки всей его аскетичной натуре, лежали и висели жалкие попытки украшения: клочок мишуры, пара стеклянных шариков — те самые, что Гоголь вручил ему неделю назад. Они ловили бледный свет угасающего дня, бросая на чистый пол мелкие, кривые блики. Этот жалкий блеск лишь подчеркивалего собственное неумение создавать праздник. Он ждал.  Сердце екнуло, когда внизу, на заснеженной улице, он увидел знакомую суетливую походку в белой шубе. Гоголь шел быстро, почти бежал по последним метрам, поднял голову и поймал его взгляд в окне — замер на мгновение, неуклюже помахав рукой в толстой варежке. Фёдор же резко отпрянул от стекла, как будто его застали за чем-то постыдным. Стук в дверь прозвучал почти сразу — твердый, настойчивый. Волна паники, горячая и беспричинная, накатила на мужчину. Фёдор сглотнул, поправил кружевной воротник и смахнул невидимую пылинку со стола, пошел открывать. Дверь открылась. На пороге стоял Николай Гоголь. Запыхавшийся, с красными от мороза щеками, снежинки таяли в его растрепанных волосах и на плечах. Его длинная коса была слегка перекошена, дыхание сбивчивое. В глазах, широко распахнутых, читалось дикое смешение вины, надежды и усталости от целого дня беготни и притворства. В руке он сжимал аккуратный сверток. — Фёдор! — Выдохнул он, и облачко пара вырвалось в теплый воздух прихожей. — Прости, что... задержался. — Он говорил слишком быстро и слишком громко, пытаясь заполнить пугающую тишину квартиры. Его взгляд скользнул по Фёдору, ища что-то — упрек, облегчение, прощение за опоздание? А затем непроизвольно задержался на окне, на жалких блестках мишуры и шариков. Что-то дрогнуло в его лице — нежность и боль от этой крошечной попытки Феди создать праздник в своей каморке. — Заходи, Николай, — Фёдор отступил, пропуская другого мужчину. Голос его звучал глухо. Увидел, как Гоголь заметил его жалкие украшения, улыбнувшись. Стыд за эту попытку и странная благодарность за то, что Коля ее увидел смешались внутри.  — Промерз? Чай уже заварен. — Достоевский закрыл дверь, отрезая их от морозного вечера. Оставались только они двое, сверток в руке Гоголя, колода карт, спрятанная в ящике стола, и немыслимо громкое тиканье часов, отсчитывающих последние часы года.  Теплый воздух квартиры был пропитан запахом воска, чая и чего-то неуловимого — предвкушения, смешанного с горечью неизбежного. Николай, скинув шубу в прихожей, остановился на пороге гостиной, и его сердце сделало неловкий кувырок. По комнате горели свечи. Много свечей. В подсвечниках на столе, на полках, даже на подоконнике рядом с мишурой. Их колеблющиеся огоньки отбрасывали длинные, пляшущие тени на чистые, пустые стены. Свет боролся с мраком, заполняя пространство теплом и незнакомой Достоевской мягкостью. — Обычно… я не праздную, — Глухо прозвучал голос Достоевского. Он стоял у стола, заваленного рукописями, которые он явно поспешно сгреб в кучу. Его пальцы нервно перебирали край листа. — Ни Новый год, ни Рождество… Сплошная суета. Но… — Он запнулся, а его темные глаза, отражавшие пламя свечей, метнулись к Гоголю и так же быстро отвели взгляд. — Но с тобой… посидеть было бы неплохо. — Коля почувствовал, как по его щекам разливается тепло, совершенно не имеющее отношения к печке. — Я и сам хотел бы отметить с тобой. — Слова давались с трудом. Гоголь увидел старание в этих свечах, в убранном столе и в попытке создать что-то. Для него. Несмотря на всю неловкость и привычку к одиночеству. — Больше ни с кем не хотел быть сегодня. Какое то дешевое вино, принесенное Гоголем так и осталось запечатанным. Ни Федор, ни сам Коля не были любителями выпить, особенно в такую минуту. Они снова остановились на чае — крепком, черном и согревающем. Время текло странно: то сжимаясь в напряженном молчании, то растягиваясь в тихих разговорах о пустяках — цирковой суматохе, о новой главе рукописи Достоевского и о том, как снег пошел за окном.  Когда стрелка часов неумолимо поползла к полуночи, они инстинктивно переместились с жестких стульев на старый, продавленный диван у стены. Перед ним гудела и потрескивала небольшая печурка, отбрасывая на лица оранжевые блики. Чашки с почти остывшим чаем стояли на полу. И вот тогда, в этом интимном полумраке, под убаюкивающее шипенье дров и тиканье часов, Николай невольно застыл. Не просто так, а вгляделся в то, как огонек играет в темных прядях волос Фёдора, в глубоких тенях под глазами, в резкой линии скул. В то, как худые, нервные пальцы сжимают фаянсовую чашку. В усталую мудрость и странную, хрупкую красоту лица, не предназначенного для радости, но сейчас — расслабленного и умиротворенного. Мысли полезли в голову, несуразные, пугающие, сладкие. Какая у него шея… Как бы прикоснуться к этим волосам… Что, если… Сердце забилось как сумасшедшее. Тепло печки, тишина, близость — все сплелось в опасный кокон. Его тело будто само двинулось вперед, не слушая ясности разума. Рука потянулась, а пальцы едва не коснулись щеки Достоевского, чтобы повернуть его лицо к себе… Что я делаю…..? Внутренний крик был оглушительным. Гоголь резко дернулся назад, будто обжегшись. Мысленно шлепнул себя по лицу так, что аж в глазах потемнело. Безумец! Совсем рехнулся! Гоголь судорожно глотнул, уставившись в чашку, чувствуя, как жар заливает уши, шею и грудь. Он этого не видел. Не мог видеть. Света мало, да и тот в камин смотрит. Слава Богу… Достоевский, погруженный в созерцание язычка пламени в печурке или же в свои тяжелые мысли, действительно не заметил этого рокового движения. Он лишь вздохнул, словно возвращаясь из далеких далей. — Скоро двенадцать, — Произнес он тихо, почти шепотом.  — Гоголь кивнул, не в силах вымолвить и слова. Он поднял свою чашку, рука чуть дрожала. Фёдор, после секундной паузы, сделал то же самое. Их взгляды встретились над кромками фаянса — растерянный, полный немого ужаса и невысказанного; глубокий, загадочный, чуть вопрошающий. — За… — Начал Гоголь, но голос предательски сорвался. Он сглотнул. — За Новый год.  — За Новый год, Николай. — Ответил Фёдор, и в его голосе прозвучала какая-то новая, непривычная мягкость. И в этот самый миг часы на камине гулко, торжественно пробили первый удар полуночи. За окном, в темноте, засверкали огни и глухо донесся раскатистый гул колоколов с ближайшей церкви. Они сидели, прислушиваясь к бою часов, к далекому гулу праздника за стенами пустой квартиры. Между ними все еще стояли несказанные слова, дрожал несовершившийся, со стороны Николая поцелуй, лежал подарок в белой бумаге и ждала в ящике стола колода карт. Но в этот миг, под треск печки и последние удары часов, в теплом круге свечного света, они просто были Вместе. В начале года, который нес разлуку, но в эту секунду подарил им невыразимую, хрупкую близость под снежным небом Петербурга.