под звездами хогвартса

Сириус изменился. Римус заметил это не сразу — скорее почувствовал. Сначала это было что-то мелкое, почти неуловимое. Он больше не задерживался возле группы болтающих девочек, не сыпал двусмысленностями за обедом, не вскидывал бровь в сторону шестикурсниц. Словно однажды проснулся и решил: больше неинтересно. Ушел в себя, стал тише, внимательнее — хотя, быть может, это только Римусу так казалось. Он наблюдал за Сириусом украдкой, как делал это уже три года. С тех пор, как в один сентябрьский день второй курс принес с собой новое, колючее чувство. Тогда он решил, что это просто волнение, просто влечение, просто ничего — но прошли месяцы, и ничего не прошло. Теперь же Римус начал чувствовать другое: Сириус стал по-другому смотреть на него. Нечасто, но взгляд задерживался дольше, чем прежде. Словно чего-то ждал. Словно что-то проверял. А потом он начал звать его. — Римус, идёшь с нами? Сказано мимоходом, будто случайно, но впервые — и Римус замер. Он знал, куда «с нами». Туда, куда прежде звали только Джеймса. Их ночные вылазки, смех за пределами спальни, какие-то полусекретные разговоры в тёмных коридорах. То, что всегда было вдвоём. Он пошёл. Конечно, пошёл. С того вечера всё изменилось — не резко, не очевидно, но Римус чувствовал сдвиг. Теперь он тоже сидел с ними в пустых классах, слушал пересыпающиеся шёпотом планы, ловил взгляды в тусклом свете волшебных фонарей. Иногда он смеялся вместе с ними. Иногда просто молчал и наблюдал. Особенно за Сириусом. Тот казался сосредоточенным, но не отстранённым. Почти тёплым. Было в нём что-то новое, сложное, непривычное. Порой — непонятная мягкость, сквозящая в голосе, когда он говорил именно с Римусом. И что-то, что Римус не мог — или не хотел — называть. Всё стало зыбким, как вода под ледяной коркой. Прозрачным, но опасным. Римус чувствовал: если он сделает один неверный шаг — трещина пойдёт по поверхности, всё сломается, и придётся снова делать вид, что ничего не было. Что он просто однокурсник. Просто друг. Но каждый раз, когда Сириус снова звал его — «Римус, идём» — ему становилось всё труднее держать себя в руках.