под звездами хогвартса

Октябрь выдался прохладным и прозрачным. Тонкий воздух наполнялся запахом листвы и осеннего костра из каминов, тихого, едва уловимого. Хогвартс будто затаился в ожидании, и Римус — тоже. Он не любил спать. Точнее, не любил засыпать, когда в голове оставалось слишком много мыслей. За эти годы у него выработался собственный ритуал: глубокая ночь, лестница, ведущая в одну из верхних башен, книга в руках — и одиночество, мягкое, уютное, как старое одеяло. Он устраивался на подоконнике, подтянув колени, и позволял миру исчезнуть. Был только он, страница, свет луны. И в эту ночь всё было именно так. Почти. Он почувствовал это не сразу, но чётко: шерсть мантии, запах табака — резкий, но с примесью чего-то ещё, родного, домашнего. Он знал этот запах. Никогда не перепутал бы. Сириус. Он не обернулся. Просто продолжил читать, как будто ничего не изменилось. Сириус подошёл бесшумно и сел рядом, привычно, как будто так было всегда. Пошарил в кармане, достал сигарету, закурил. Несколько секунд они просто молчали — только лёгкий треск бумаги, и пепел, уносимый ветром. — Хочешь? — спросил Сириус тихо, почти не нарушая тишину. Римус не отказался. Взял сигарету из его руки, затянулся. Ощущение жгло горло, но не было неприятным. Они молчали, пока сигарета не догорела, и Сириус, щёлкнув пальцами, отправил окурок вниз, в темноту. Пустота между ними заполнилась разговором — странным, незначительным. Что-то про занятия, про Джеймса, про смешную надпись на туалетной двери. Ничего важного — и в то же время всё важное. Им не нужно было знать, что чувствует другой. Не нужно было слов. Всё уже было — в присутствии, в том, как они дышали рядом, в лёгком касании локтя к локтю. А потом Сириус встал. Резко, будто собрался с силами. — Дай мне сделать кое-что, — сказал он. Голос чуть сорвался. — А потом можешь… бить. Или никогда больше не говорить со мной. Римус поднял взгляд, и в тот же миг Сириус шагнул ближе, наклонился и поцеловал его. Неуверенно, порывисто — будто боялся, что передумает. Римус замер. Сердце, казалось, сбилось с ритма, выдох оборвался. Но потом — ответил. Сначала медленно, растерянно, а потом — по-настоящему. Сириус отпрянул. Глаза испуганные, губы чуть приоткрыты, он уже отступал — в мыслях, в теле. Он почти развернулся, но Римус перехватил его запястья, твёрдо, без резкости, и потянул обратно, сам соскальзывая с подоконника. Сириус позволил. Он опустил голову, уткнулся лбом в грудь Римуса, прижался — отчаянно, сильно. Римус обнял его. Одной рукой провёл по спине, другой — зарылся в мягкие тёмные волосы. Так они и стояли. Минуту, две, пять. В этом молчании было всё: страх, надежда, нежность. Всё, что не умещалось в словах. А потом Римус поднял лицо Сириуса за подбородок, посмотрел в глаза — и снова поцеловал. На этот раз иначе: медленно, глубже, с полным осознанием того, что делает. Сириус дрогнул, но не отпрянул. Ответил. Когда они отдалились, Сириус всё-таки заговорил. Голос был хриплым, срывающимся. — Я тебя люблю. Римус не моргнул. — Я тебя тоже. И в тот миг октябрьская ночь стала чуть теплее.