Ширма

Раннее июньское утро Гавриила Ижболдина начиналось, как всегда, с тихого шелеста страниц. Он сидел в кабинете, затянутом мягким светом, пробивавшимся сквозь тяжелые штофные занавеси. Комната была просторна, обставлена с той степенной роскошью, что не кричит о богатстве, но дышит им в каждом уголке. Массивный дубовый стол, уставленный книгами в кожаных переплетах, старинный глобус с потертыми от частых прикосновений меридианами, портреты предков в золоченых рамах – все здесь говорило о давних традициях, о неспешном течении жизни, к которой молодой Ижболдин, казалось, принадлежал лишь отчасти. Гавриил был мечтателем. Его душа, чуткая и впечатлительная, жаждала чего-то большего, чем размеренные дни в родовом поместье. По утрам он обыкновенно читал стихи Жуковского, перелистывал томики Пушкина, но почти не заострял на них своё внимание, порой различая отдельные слова, однако не стремясь объединить их в единую мысль. Ему во время чтения представлялись далекие страны, битвы, любовь — все то, о чём писали поэты и что так редко случалось в действительности. Вот и в этот раз, перелистывая потёртую книгу об отчественной войне 1812 года Гавриил представлял себе отнюдь не сцены Бородина и Малоярославца, столь красочно описываемые автором, а балканские баталии очередной Русско-турецкой кампании, активно развернувшейся в те летние дни где-то очень далеко от имения. — Опять за книгами? — раздался в дверях спокойный, но твердый голос. Гавриил вздрогнул и обернулся. На пороге стоял его отец, Николай Петрович, высокий, прямой, с седеющими висками и строгими, но не лишенными доброты глазами. — Да, батюшка, — ответил Гавриил, слегка смутившись. — Читал о войне… — О войне? — Николай Петрович усмехнулся. — Тебе бы лучше о хозяйстве подумать. Земля требует внимания, а не мечтаний. — Но разве можно оставаться равнодушным, когда там, на Балканах… — Когда там наши солдаты гибнут? — перебил отец. — Не спорю, дело благородное. Но ты здесь, и твой долг – заботиться о том, что оставили тебе предки. Молодой человек опустил глаза. Он знал, что отец прав, но сердце его рвалось к чему-то иному. — Кстати, — продолжал Николай Петрович, смягчая тон, — сегодня вечером мы едем к Свечиным. Обещали быть. — Опять к ним? — Гавриил заметно нахмурился, — Что мне там делать? Опять будут эти бесконечные разговоры о политике... — Не только. Будет и молодежь. Может, наконец перестанешь киснуть в четырех стенах. Унылое прозебание молодых лет в отцовском поместье, разумеется, не доставляло молодому дарованию рода Ижболдиных никакого интереса, и ехать на незначительные званные вечера ему также было лишь в муку. После ухода отца Гавриил долго стоял у окна, глядя на широкий двор, где суетились слуги, на дальние поля, золотящиеся под лучами солнца. Он чувствовал, как что-то щемит в груди – то ли тоска по неизведанному, то ли предчувствие перемен. Второй вариант им был сразу отвергнут – какие перемены могут быть в этом поместье? Разве что пожар в усадьбе случится. В надежде чем то увлечь себя на ближайшие часы, Ижболдин открыл свою рукопись под черновым названием "Любовь и меланхолия", прочёл несколько страниц и снова закрыл, мысленно восторгаясь собственным сочинением. Гавриил прекрасно отдавал себе отчёт в том, что назван был отцом в честь великого поэта Державина, и посему уже строил грёзы о своих будущих свершениях в русской литературе. Он, будучи яркой жертвой юношеского максимализма видел себя преемником то ли Пушкина, то ли Лермонтова, пробуя писать как стихи, так и прозу. С переменным успехом, конечно, но парочкой сочинений Ижболдин гордился особенно серьёзно. К ним относился десяток стихотворений о природе, прекрасных дамах и рыцарской чести, а также два незаконченных романа, уже упоминаемая "Любовь и меланхолия", завершённая по меньшей мере на половину, и "Осада", роман о Крымской войне, на написание которого Гавриила вдохновили многочисленные рассказы отца, лично прошедшего через огонь блокады Карсской крепости. Предполагаемая минутами ранее работа над новой главой романа быстро наскучила Гавриилу. Он улёгся на мягкий кожаный диван и ближайшее время лишь глядел в потолок, забавно хлопая своими зелёными глазами. В последущие часы он, отказавшись от обедни с отцом прогулялся по имению, прошёлся мимо двух пасущихся бурёнок, не забыв по доброте душевной пригладить их по головкам рядом с рогами, сходил к местной речке освежиться в жаркую пору, да передумал окунаться и лишь с минуту постоял на берегу, а затем вернулся в свой кабинет. Там он ещё раз пробежался глазами по собственным сочинениям и, от тоски всё же решил занять себя приготовлениями к званной трапезе со Свечиными. К вечеру он оделся тщательно, даже с некоторым волнением. Он вышел вслед за отцом к уже поджидавшей барской карете.