Ширма

У Свечиных было шумно. Гости толпились в просторной гостиной, украшенной в русском стиле: резные дубовые панели, массивные люстры, ковры с причудливыми узорами. Мужчины обсуждали последние новости с театра военных действий, дамы перешёптывались, смеялись звонко и беззаботно. Николай Петрович с сыном подъехали позже всех остальных гостей. — Bonjour mes chéris! Comment es-tu arrivé là? (Здравствуйте мои прелестные! Как добрались?) — Достопочтенная Анна Аркадьевна Свечина, приходившаяся крёстной матерью молодому Гавриилу, пламенно встретила прибывших гостей с бокалом шампанского в руке. — Tout va bien. Nous sommes un peu fatigués, la route est longue, vous comprenez. (всё хорошо. мы немного устали, дорога дальняя, сами понимаете.) — томно ответил Гавриил, перебив отца, желавшего произнести речь о дурной дороге и уже набиравшего воздуху в лёгкие для непродолжительной террады. — Bon, allons dans le hall alors, ils parlent déjà à plein régime là-bas. (чтож, пройдёмте тогда в зал, там уже во всю ведут разговоры) Анна Аркадьевна проследовала в ярко освещённую залу, отстранив взгляд от шедших позади Ижболдиных. При входе в залу Николай Петрович прошёл к столику, где сидели давние его приятели – чета Слобожаниных. Мария Семёновна и Дмитрий Михайлович Слобожанины были весьма уважаемыми в обеих столицах людьми, занятыми где то в военной сфере, а посему первыми узнававшими вести с фронта балканской войны. — Bonjour mon chéris! — Начал Николай Петрович усаживаясь за стол, — Давненько уж не видались, вон, посмотрите только как Гаврила подрос! Гавриил тем временем лишь истошно молчал, недовольно разглядывая Слобожаниных, к которым ещё с детства относился с опаской. — Видим! —улыбаясь, ответил Дмитрий Михайлович, — Как же быстро дети растут, я ведь тебя, Гаврила, ещё мальчишкой помню, как ты на четвереньках от мамки ползал! — А что про вашего? — изменяя тон голоса спросил Николай, — Под Плевной рубится? Старший сын четы Слобожаниных, двадцатичетырёхлетний Михаил Дмитриевич, имея в противоположность родителям, весьма дурную славу неисправимого повесы-интригана был устроен отцом на службу офицером, и в те дни как раз проходил боевое крещение на Балканах. — Да что говорить? Позор! Я даже подумать не смел что Миша в такого баламута вырастет! — Точно, — продолжила Мария Семёновна, — Может хоть армия ему мысли вправит, дисциплине научится. — Вот вот. Только война его и исправит. Не промышлял бы чем дряным, глядишь, и к себе бы устроил, в Петербург, а коли таким то вырос так что ж остаётся? Пусть Плевну теперь берёт, обормот! — Сын то ваш, конечно, не ангел, — вмешался в разговор сидевший рядом Александр Александрович Хомяков, плотный, полноватый московский адвокат, также считавшийся в приятельских отношениях со Слобожаниными, — он то сыну моему чуть квартиру свою московсковскую в карты не проиграл, а как понял что проигрывает, так перчатку не постеснялся бросить! В самом деле, что у него за ветер в голове? И это он ещё пьян изрядно не был! Разумеется Сашенька мой эту перчатку ему назад всучил, мудро поступил, хотя мог по-юношески прям на той же неделе стреляться пойти. — Да вы что, Александр Александрович! — хватаясь за сердце проговорила Мария Семёновна, — А что ж я о таком не знаю даже? — Мне Сашенька мой токмо вчера поведал. Узнал мол что Слобожанин на фронт ускакал, так и припомнил историю. — Хомяков неприятно засморкал носом и достал из кармана платок, которым в три секунды протер итак весьма чистое лицо, — Мой Саша вообще, тоже всё на Балканы рвётся, родину защищать. Я его и отговариваю, мол, куда ж ты лезешь, убьют ведь тебя там родимого! А он ни в какую. Говорит, в штаб письмо добровольческое посылать будет. — Хомяков неприятно хрюкнул носом, — Вот иду я однажды по дому, Саша куда то уехал тогда, гляжу, на столе в комнате его прошение на войну, не отправленное. Так я взял и разорвал его к чёрту! — Зачем же рвать? — парировал Николай Петрович, — Коли сын воевать рвётся так что ж не отпустить? Глядишь героем с фронта вернётся! — Да боюсь я за него, понимаете? Он у меня наследник единственный, кому я контору свою адвокатскую всучу? Только ему и могу! А он всё воевать... Вот, историю одну хорошую с ним припоминаю иногда, как вспомню, так сразу слёзы на глазах. Годов четырнадцать отсилы ему было, я ему тогда про декабристов вещал, как он с интересом слушал, а потом ещё удивлялся, а что это получается, все они герои, Наполеона победили, а в итоге все по ссылкам как преступники беззаконные разъехались! Я ему и объясняю, а он всё равно понять не в силах – всех ему жалко было за ссылки сибирские... Хомяков продолжал свой рассказ, однако то и дело отвлекавшийся Гавриил уже давно упустил весь ход его мысли, оттого он лишь осматривался по сторонам в поисках того, чем бы себя можно занять на грядущие часы. Во всём изяществе залы, Гавриила заинтересовала лишь девичья фигурка в трогательном голубом платьице, замеченная им в широком дверном проёме и уверенно следовавшая к комнате в другой части дома. Он окинул её взглядом с ног до головы и на глаз определил – особа слегка ниже его ростом. Её походка была не похожа на ту, какой придерживаются галантные дамы Александровской России, скорее напротив, её подпрыгивающая манера ходьбы походила на часть кокетливых манер Екатерининской, в крайнем случае Павловской эпохи. Ижболдин, заинтересовавшись юной дамой поспешил без объяснений встать из-за стола и проследовать в её сторону. — Гавриил! Тебе не интересно? Ты уходишь даже не дослушав? — обиделся Хомяков, прервав собственную терраду. – Мне следует отлучиться, — сыро ответил Гавриил, даже не взглянув на Александра Александровича. Невысокая красавица в голубом платье, Ольга Свечина, старшая дочь Анны Аркадьевны, уже к тому времени стояла у рояля в маленькой музыкальной гостиной, слегка прислонившись к нему, будто не решаясь сесть. Её светлое платье мягко облегало стан, а темные волосы, уложенные в скромную, но изящную прическу, оттеняли бледность лица. В глазах ее светилось что-то живое, почти озорное, то, что при одном взгляде пробуждает в человеке наивную детскую искренность. Только она смогла прикоснуться своими тонкими пальцами к клавишам, в гостиную вошёл жаждавший интересного времяпровождения Ижболдин. — Вы играете? — неожиданно для себя спросил Гавриил, подойдя ближе. Она улыбнулась. — Плохо. Но люблю. — А я люблю слушать, — сказал он, и сам удивился своей смелости. — Прекратите эту лесть, — Ольга хитро улыбнулась, — Я же говорю что играю дурно, вам не понравится. — Вот как. — Гавриил замялся, — В таком случае я готов сбросить маску прилежного слушателя и, — он сделал секундную паузу, — примерить образ критика. — Ясно. Вы настырны, так я полагаю? — Что же тут настырного? Признаться мне надоели эти чёртовы трапезы. Кроме тоски ничего во мне не вызывают. — Гавриил снова замялся, не зная чем продолжать, но в итоге хитро вывернул нить диалога, — а тут может подвернуться случай музыку от столь обворожительной дамы услышать, ещё и оставшись с ней наедине — Гавриил сам не смыслил что только что произнёс. Он лишь вкидывал в речь примерные выражения, подсмотренные из какого то модного в те дни французского романа, не надеясь на достойный ответ собеседницы. — Чтож, раз моя игра сможет вас развеселить, я готова. И она начала играть. Играла она Канон ре мажор Иоганна Пахельбеля, сначала неуверенно, робко, затем всё более оживлённо. Гавриил почти не вслушивался в музыку, вместо желаемого увеселения он лишь больше от неё утомлялся. Он обошёл по кругу несколько раз всю музыкальную гостинную, а затем присел на стоявший поодаль от рояля розовый диванчик. Ольга закончила играть спустя две минуты и развернулась лицом к Ижболдину. — Как вам моя игра? Гавриил замялся. — Честно, видал и получше. — Вот видите. Я же говорила что вам не понравится. Ольга встала и бодро последовала к выходу. — Постойте, это не вы ли старшая дочь Анны Аркадьевны? — резво проговорил Гавриил, будто не желая её отпускать, — А то я смотрю на вас и всё понять не могу — Она самая, — Ольга остановилась у самих дверей, — Ольга Константиновна, если имени не знаете. — Приятно. — Ижболдин встал с дивана и проследовал к ней, — Гавриил Николаевич Ижболдин, назван в честь Державина, читали из него что-нибудь? — О, конечно. Памятник, Властителям и судиям... — Я и сам стихи сочиняю. — Гавриил ехидно улыбнулся, словно весь этот диалог затевал он только чтобы продемонстрировать собственные таланты, — Не хотите послушать парочку? — Не хочу. — Неожиданный ответ Ольги жёг сильнее пламенно горевшей свечи. — Отчего же? — Папенька мой мне всю голову вскружил своим чтением. — Свечина отвела взгляд на дверь, — Говорит чтобы я для него вслух читала и заучивала, у меня уже от поэзии голова кипит. — Понимаю. — Ижболдин не нашёл более подходящих слов для возникшей ситуации, хотя и был всё ещё в растерянности от ответа Свечиной. — Не надо лгать. Ничего вы не понимаете. — Ну коли я оценил вашу игру на рояле, всё же, позвольте услышать оценку моих стихов — Наконец сконцентрировавшись выпалил Ижболдин. — Один могу. Но только если короткий, от всех этих рифм уже тошно становится.