Ширма

Прошли годы. Гавриил так и не стал героем — но стал хорошим хозяином, мужем Ольги, отцом троих детей. Каждый год, 30 ноября, когда первые морозы скрипели под сапогами, а небо над уездом становилось низким и свинцовым, Гавриил и Ольга отправлялись в город. Они выезжали затемно, в старой, но крепкой коляске, запряженной парой гнедых. Дорога была долгой – верст пятнадцать по заснеженному тракту, мимо чернеющих лесов и застывших полей. Гавриил правил сам, плотно укутавшись в тулуп, а Ольга сидела рядом, скрытая в медвежью шубу, с корзиной на коленях. В корзине лежали свечи, завернутые в чистую холстину, медовые пряники и горсть медяков для нищих. — Опять метель начинается, — говорила она, прижимаясь плечом к мужу. — Ничего, доедем. Они ехали молча, слушая, как снег хрустит под полозьями, а ветер гудит в ушах. Иногда Гавриил представлял, как когда-то, еще до войны, Михаил гнал эту же дорогу на своем вороном жеребце – лихо, с гиканьем, осыпая прохожих снежной пылью. Теперь же коляска двигалась медленно, осторожно, будто боялась потревожить чей-то сон. — Ты думаешь, он знает? – вдруг спрашивала Ольга, глядя на заиндевевшие поля. — Кто? — Михаил. Что мы едем. Гавриил не отвечал. Он не верил ни в духов, ни в привидений, ни даже в загробную жизнь, но в этот день ему казалось, что где-то там, в белой мгле, мелькает тень всадника – то ли память, то ли просто игра света, по совпадению напоминавшая о Михаиле. Успенский собор в уездном городе был старым, с потемневшими от времени стенами и куполами, которые, к тому же, были изрядно запачкаными от частых дождей. Когда Гавриил и Ольга входили внутрь, их встречал запах ладана и воска, густой, почти осязаемый. Священник, отец Иоанн, уже ждал их. — Опять приехали, – кивал он, не удивляясь. – За упокой души раба Божия Михаила? — Да, батюшка. — И за здравие живых, – добавляла Ольга, доставая свечи. Они подходили к поминальному столику, где в медных подсвечниках уже горели десятки огоньков. Гавриил зажигал свою свечу – толстую, восковую, и ставил ее рядом с другими. — Господи, упокой душу убиенного раба Твоего Михаила… Ольга шептала что-то свое, быстро, сжав пальцы перед грудью. Потом они крестились, и Гавриил клал на блюдо для пожертвований несколько монет – за упокой, за здравие, за тех, чьи имена уже никто не помнил. Всегда эта процессия занимала не более десяти минут, но для Гавриила она казалась неимоверно долгой, видимо, от наступавших в эти минуты воспоминаний о войне и о тяжкой кончине Михаила. Выходя из церкви, они всегда находили толпу нищих – старых солдат, калек, вдов с детьми. Все эти люди прекрасно знали, что 30 ноября у паперти Успенского собора можно получить милостыню «от неизвестного благодетеля». — Христа ради, барин! – говорил, подходя вплотную к Гавриилу полуслепой низенький старичок в крестьянской шубке — У меня сын на войне пропал! – слёзно шептала стоявшая позади старуха, то и дело падая перед супругами на колени. — Подайте калеке… – высказывал ещё какой то хромой мужичок из толпы. Все эти голоса сливались в единый протяжный шум, разобрать который, порой, было невозможно. Гавриил молча раздавал медяки, а Ольга – пряники и теплые варежки, связанные заранее. Только толпа начала рассеиваться, к ним нежданно подошел старик с пустым рукавом и мутными глазами: — Вы… за Слобожанина свечу ставите? Гавриил вздрогнул. — Вы его знали? — В Турции служили вместе. Он мне жизнь спас. Старик перекрестился и ушел, не взяв денег. Они возвращались уже затемно. В коляске пахло снегом, церковным воском и мерзлыми яблоками, которые Ольга припасла для дороги. — Ты думаешь, мы правильно делаем? — спросил внезапно Гавриил, пристально вглядываясь в окно. — Что именно? — Что поминаем его так. Будто он святой. Ольга смотрела в темноту. — Мы поминаем его не как святого. Даже не как героя, а как человека. – Ольга отвела взгляд, начав также, как и муж, томно приглядываться к окну, – Он жизнь свою не побоялся отдать... не столько за страну, сколько за товарищей своих. Гавриил молчал. Он вспоминал дневник Михаила, его страх, его сомнения. И понимал, что Ольга права. Они ехали домой, а за коляской, как тень, еще долго скакал невидимый всадник — смеющийся, грешный, живой... *** Прошли годы. Дети выросли, имение расцвело, а 30 ноября так и осталось в их жизни особой датой — днем, когда они вспоминали не войну, не подвиги, а просто человека, чьи слова никак не могли выйти у Ижболдина из головы: "Если не вернусь — расскажи правду. Не о героях. О нас." И они рассказывали. Тихо, без лишней напыщенности, просто живя. А еще он писал. Правду о войне, непарадную, негероическую. Рукопись отвергали все издатели, мол, "Непатриотично!". Так она и продолжала пылиться у Гавриила на письменном столе. Бывало он подкорректирует пару до того написанных строк, добавит содержимое. *** Однажды вечером, когда их старший сын принес из гимназии учебник, где Русско-турецкая война описывалась как «блестящая победа русского оружия», Гавриил долго сидел, глядя на портреты отца и Слобожанина на стене. — Папа, а ты ведь тоже воевал? – спросил мальчик. – Ты много турок убил? Ольга замерла у самовара. Гавриил обнял сына: — Нет. Я просто... очень боялся. — И что, тебе не стыдно? Он посмотрел в детские глаза — чистые, без тени той грязи, что видели его собственные глаза под Плевной. — Нет. Потому что теперь я могу честно сказать — война это страшно. И если ты когда-нибудь услышишь призыв «умереть красиво» — вспомни, что красиво можно только жить. Долго. За окном шел снег. В доме пахло душистым черничным пирогом. Жизнь – обыденная, размеренная, по своему прекрасная – продолжалась.