Ширма

Зима в имении выдалась снежной и тихой. Гавриил эти три морозных месяца жил словно во сне – механически исполнял хозяйские дела, почти не заводил бесед с Фролом, на все распросы его отвечал односложно, часами сидел у камина с нераскрытой книгой. Ольга приезжала каждую неделю, привозила книги, ноты, лекарства для матери. Они молча гуляли по заснеженному саду, и только крепко сцепленные руки говорили о том, что слова в ту пору были бессильны. Так и пролетала эта холодная зимняя пора 1878 года – размеренно, тихо, порой, до крайности меланхолично. Но однажды февральским утром, разбирая старые бумаги, Гавриил наткнулся на кожаную папку с вытисненными инициалами «М.С.». Внутри лежал личный дневник Слобожанина. Со времени смерти Михаила прошло уже столько времени, а столь ценный плод рукописных мыслей так и оставался не раскрытым. Гавриил просто забыл о нём, но сразу после обнаружения, увлечённый находкой, принялся зачитывать его шёпотом. "3 сентября 1877 года. Под Плевной. Сегодня видел, как молоденький прапорщик плакал над трупом товарища. Хотел дать пощечину – остановился. Пусть плачет. Кто сказал, что мы не должны плакать? 15 октября. Лагерь у Горного Дубняка. Ижболдин спрашивал вчера – страшно ли мне? Соврал, что нет. На самом деле я боюсь каждый раз, когда идем в атаку. Но больше всего боюсь привыкнуть к этому страху..." На последней странице, датированной днем гибели, стояло всего несколько строк: "Если не вернусь – передать Ижболдину. Пусть напишет правду о нас. Не о героях – о простых испуганных мальчишках, которые просто делали что должны." Гавриил закрыл дневник, чувствуя, как слёзы катятся по щекам. Впервые за долгие месяцы он плакал не о себе. Затем он ещё раз быстро проскочил глазами по страницам дневника и, медленно закрыв его, положил на письменный стол между двумя незажжёнными свечами – то было самое видное место. Под конец зимы пришли дурные вести о здоровье отца. Николай Петрович умирал медленно и мучительно – старый рак желудка, усугубленный горем за позор сына отдавался в теле столь сильными болями, что старик Ижболдин надолго слёг в постель. Они с отцом с глазу на глаз не разговаривали еще со времени, когда Гавриил только готовился отбывать на фронт. Но в последнюю ночь старик неожиданно потребовал сына. Богом забытое имение Капернаумово, некогда принадлежавшее покойной матери Гавриила и её родословной, казалось каким-то навсегда застывшим склепом, где пьяном контрдансе поочередно сменялись потрясающей красоты виды и гнилые, горелые дома, среди которых возвышались лишь пара деревянных церквушек и небольшая барская усадьба. Туда Ижболдин и проследовал. Поднявшись на этаж к отцу, он застал его в неутешительном положении. Николай Петрович, весь в кровавых рубцах лежал на спине, укрываясь с головой в одеяло, чтобы хоть немного согреться. — Садись, — хрипло сказал он. — Надо поговорить. Комната пахла лекарствами и смертью. За окном метель выла, как турецкая картечь под Плевной. — Ты ненавидишь меня? – тихо спросил Гавриил, глядя на исхудавшее лицо отца. — Нет. – Николай Петрович кашлянул. – Разочарован. Но не в тебе, ты не думай. В себе я разочарован. Он с трудом поднял руку, указывая на портрет молодого себя в офицерском мундире: — Я всю жизнь гордился тем, что тогда, в молодости, не струсил под Карсом. А теперь думаю – может, если бы тогда струсил, был бы счастливее... и тебя не пустил бы на эту бойню. Гавриил схватил его руку: — Батюшка... — Молчи. – Отец откашлялся. – Слобожанин... он настоящий был? Герой? — Да. — А он ведь тоже боялся? Гавриил вспомнил дневник: — Очень. Николай Петрович странно улыбнулся: — Вот и хорошо. Значит... и я могу... Гавриил ещё раз поцеловал руку отца и тихим шагом удалился из комнаты. Николай Петрович ещё долго поглаживал на ладони место поцелуя, порой, подмечая краем глаза явный след от тёплых губ сына, столь ярко выделявшийся на бледной коже. Перед сном Николай Петрович даже не нашёл в себе силы для каждодневного ритуала – вечерней молитвы. Он лишь сомкнул глаза, стараясь снять внутреннее напряжение, но больной организм тут же погрузил его в глубокий сон. Заснув на спине, в позе солдатика с руками по швам, Николай Петрович так никогда и не проснулся. Он был захоронен на родовом кладбище рядом с своею супругой, в весьма живописном местечке – на возвышенном земляном холмике, между двумя пышными елями.