Маковые торты нагоняют грусть

Вот, что вам не говорят: Икар смеялся, когда падал.

День решающего матча с Карасуно начался для капитана Аоба Джосай до рассвета. Ойкава всегда ненавидел бегать по утрам, потому что тяжелее всего на свете было заставить себя выдрать сознание из дымки сна, надеть кроссовки и выйти в бодрящую прохладу, оставшуюся после ночи. Он убедил себя, что это часть дисциплины, и в итоге, чаще за это себя хвалил. Когда он возвращается к дому, солнце уже взошло, а запах свежескошенной травы заполняет округу и его легкие. Газонокосилка, надоедливо шумевшая каждое утро, наконец, утихла. Ойкава не переносит громкие назойливые звуки, но обожает запах свежескошенной травы. Так он выучил, что страдание всегда предшествует чему-то хорошему.

☆

Всё уже готово к игре. Трибуны полны людей, даны последние наставления, пути назад нет. На секунду всё замирает. Сугавара вдыхает немного застоявшийся в зале воздух, чтобы расслышать запах. В такие моменты всё кажется нереальным. Время останавливается, но Коуши четко ощущает, как оно утекает сквозь его пальцы. Вот и наступил момент последней игры для него, Даичи, Асахи и Киёко. Всё закончится. Он вынудит себя попрощаться со школьной и волейбольной жизнью, как бы больно ему не было закрывать главу своей жизни. Профессионалом в волейболе ему не стать, поэтому и нечего продолжать изнывать по тому, чего никогда не будет. С нервным выдохом трёт ладони друг о друга. Тело горячее, а руки холодные. «Ты вообще живой?» — как-то в шутку спросил у него Дайчи, случайно дотронувшись до его руки. Он переводит взгляд на сосредоточенного и готового рвать и метать Тоору. Когда только в зал зашли Аоба Джосай, Ойкава так и вибрировал нервной энергией. Коуши мог бы и восхититься его трудолюбием, если бы не знал, сколько боли ему это стоило. В конце первой части он начинает уставать, в то время как Кагеяма выглядит так, будто только размялся. Руки немного подрагивают от напряжения, но Тоору держится. Коуши замечает бирюзовый пластырь, держащий тейп на его пальце. Их взгляды пересекаются, Коуши кивает. «Нет ничего страшного в том, чтобы поддержать соперника», думает он. Тем более он это уже делал раньше. Ойкава еле заметно кивает в ответ.

☆

Мяч падает в пределах поля и надежда попасть на Национальные вместе с ним. Что-то в Тоору переключилось. Месяцы тренировок, мозоли на ногах, ноющие суставы – всё это было впустую. Он посмотрел через сетку на команду Карасуно, которая сбилась в радостный круг. Что-то в нём ухнуло и разбилось, а осколки грозились подняться вверх по гортани, расцарапывая всё на своем пути. Он словно проглотил свою истерику и даже не поморщился, а вместо надрывных рыданий на коленях у алтаря своего будущего начал смеяться. Ойкава всегда знал, что ему всё по плечу. Проплешины в навыках можно залатать упорным трудом. Три последних года Национальные были для него солнцем, к которому он стремился на крыльях, слепленных из бессонных за просмотром матчей ночей, дюжины мотков тейпа и тысячи часов тренировок. Он подобрался к нему так близко, почти ощутил как лучи славы согревают его испещренную ранами сущность, но теперь, летя вниз, он улыбнется, ослепленный своим поражением. Иваидзуми настороженно смотрит на него, Ойкава ободряюще бьёт того по спине, приводя кого-то из них в чувство. Этот матч запомнится как баттл двух связующих. В этот день Тобио понял, что Сугарава олицетворял собой то, чем он думал, является Ойкава, и эта мысль освободило что-то в нём тоже. — Только попробуй что-то с собой сделать, Дуракава. Я тебя с того света достану, ты меня знаешь, — металический голос Ива-чана раздается по раздевалке. Ойкава улыбается со слезами на глазах, пока его руки путаются в потной футболке, лишь бы держаться за что-то. И за что ему такой друг? — С чего ты взял, что я могу с собой что-то сделать? Ива смотрит на него как на сумасшедшего. — Я видел, как ты чуть с ума не сошел на площадке, уже не впервые. Тоору хрипло смеется: – Не волнуйся. Это нервное. — Ты только помни, что я тебе говорил. Ты лучший капитан, который только может быть. И мы обязательно будем играть после школы, хочешь ты того или нет, – чеканит Ива так, чтобы до Ойкавы точно дошло. Тот застывает, смотря на такого же бедового волейболиста, как и он сам. — Конечно, Ива-чан, – отвечает он с улыбкой. Они бьют кулаки друг о друга по старой традиции, и Земля снова крутится в правильную сторону.

☆

Суга в футболке светло-розового цвета и бежевых штанах, проводные наушники звучат любимой песней, полупустая сумка через плечо. Волосы сырые и странно растрепанные. Небо затянуто серыми тучами, покрапывает грибной дождь. Он идет быстро, но аккуратно, огибая улиток, усыпавших асфальт и лениво куда-то ползущих. По правую сторону зеленая высокая трава, и как яркий акцент в ней, разбросаны маки. Он держится, чтобы не сорвать. Сорванный мак радует недолго. Через несколько часов его лепестки перестанут держать форму и почернеют. Наконец, он находит глазами Тоору, который сидит чуть дальше от остановки на одном из сваленных рядом блоков камней. Взгляд некогда капитана устремлен вдаль, он полусогнут, как один из тех маков, что Коуши видел по дороге. — Эй, все хорошо? Тоору поднимает голову и видит очаровательно растрепанного Сугавару. Учебный год закончился, он больше не занимался с Такеру. Что он здесь делает? — Что ты здесь делаешь? — немного грубовато спрашивает тот, вырванный из мыслей. — Я... сел не на тот автобус, по привычке... и... Суга неловко краснеет из-за своей лжи. Он хотел увидеться. Прошло почти полтора месяца с выпуска из старшей школы. Ойкава опускает голову вновь и упирается лбом в ладони. Коуши садится рядом. — Я думал ты уже уехал, – тихо говорит Суга, – Слышал тебя пригласили в клуб. Тоору кидает на него удивленный взгляд: – Ещё нет. Я… думаю. Не могу расстаться со всем этим. — Понимаю. А это что? – он спрашивает, кивая на бумажки, торчащие из кармана Тоору. — А… это мои фанатки подарили, когда я ходил к тренеру сегодня, – он не глядя передает Коуши несколько смятых листочков. Некогда запасной карасуновский связующий рассматривает милые девичьи послания, пожелания удачи. Посмеивается, читая «за Ойкаву и двор стреляю в упор». — Не знал, что у тебя такой преданный фанклуб, – дразнит Суга, прищуривая глаза, рассматривая рисунок-карикатуру, – Оставишь? — Конечно. Я никогда ничего не выбрасываю, – уверенно говорит Тоору, а Коуши хмыкает, — Ты уже решил, что будешь делать? Коуши поднимает голову, взгляд падает на профиль Тоору. Он устремлен далеко вперед, за горизонт. Темно-синие вихри туч разорваны, и через дыры прорывается пьяное солнце. Тоору оборачивается на него из-за того, что долго ждет ответ, сталкиваясь с изучающим его Коуши. Они оба больше друг друга не смущаются. Нет уже на это времени. — Скорее всего буду работать учителем. Как и хотел, – спокойно отвечает он, – но сначала колледж. Ойкава кивает, поджимает губы. Коуши вздыхает. — Слушай, Тоору...  — начал Коуши, положив руку тому на предплечье. Ойкава наклоняет голову, отчетливо ощущая табун мурашек. Ива-чан всегда называл его "дуракавой", что порядком надоело, хоть он и будет скучать по глупому прозвищу, но слышать мягкий голос Сугавары-семпая, который так нежно произносит его имя, когда уже ничего не имеет значения, будоражило. Но куда бы его не занесли мысли, Суга говорил о другом, — Я знаю, что нет ничего, что победитель может сказать побежденному… — Ойкава прыскает со смеху, прерывая его, почуяв знакомую пластинку. Он отворачивается, но руку не сбрасывает. — Я буду в порядке, — отрезает он, – Просто мне нужно время, чтобы прийти в себя. Как будто дело было только в поражении. — Я сейчас больше расстроен тем, что Такеру задонатил все мои деньги в Кэнди Краш, — добавляет тот, имея силы на привычные шутки. Суга фыркает, убирая руку, что немного расстраивает. — И всё же... — говорит Суга, разглаживая полумятые рисунки, — Я надеюсь когда-нибудь ты вспомнишь, что играть в волейбол весело. Ойкава закатывает глаза, начиная болтать ногой. — Ты меня утешил, Суга-чан, — дразнит он, полуиздеваясь, полуфлиртуя. — Я серьезно, Тоору. Уверен, лет через десять, когда ты будешь играть за какой-нибудь элитный клуб, ты и думать забудешь о том, как страдал по несчастным Национальным. Тоору смеется. Это так констрастировало с тем, как его обычно поддерживал Иваидзуми. Он считал, что волшебный пендель способен излечить Тоору от всех болезней и излишней самокритичности, и был прав. Но теплые и жизнеутверждающие слова Коуши чувствовались по-другому. — Хорошо-хорошо, я понял! – Тоору вскидывает руки, а Коуши улыбается. Ойкава смотрит на него, отмечая спадающие влажные белые пряди на нос, которые так и хочется попробовать на ощупь. Неужели у него появляются чувства ко всем, кто хоть немного добр с ним? Или это относится только к этому некогда неукротимому связующему, — Хотел бы я познакомиться с тобой раньше, – тихо и абсолютно серьёзно говорит Тоору, неожиданно даже для себя. Коуши смотрит на него несколько секунд: – Я тоже. — Ты останешься в Мияги? Коуши сощурил глаз, тот, под которым родинка: — Скорее всего. Ойкава отворачивается наконец, переплетая друг с другом посиневшие от прохлады пальцы, его локти упираются в ноги. Он мог бы приезжать сюда, пришла глупая мысль в его голову. Может быть он хотел, чтобы кто-то его остановил от этой вечной погони за славой. Все в основном стремились уехать из префектуры, как птицы вырывающиеся из клетки на волю. Особенно, когда ты волейболист с замашками на мировую известность. Если бы только Коуши попросил его, если бы он сказал хоть слово, возможно, только возможно, что Тоору и мог бы позволить себе зачахнуть здесь... Но другой сценарий был сильнее его. Он сам себе море, сам себе корабль и сам себе капитан. — Какой туман, — сказал в пустоту Коуши, разглядывая небо и потихоньку сгущающиеся сумерки. Ойкава вынырнул из мыслей. — Да, и луны не видно, — сказал он задумчиво. — А зачем тебе луна так рано? — спросил Коуши. Скорее поздно. — Да так. Он отрывает маленькую ромашку, растущую у его ног и задумчиво кладет стебель в карман коушиной сумки. Время прощаться. Тоору смотрит на мак, яркий красный рябит в глазах. Он вдыхает его аромат, надеясь, что тот придаст ему забвение. Он оглядывается в спину уходящего Коуши, прекрасно зная, что видит его в последний раз. Вверх по склону выбегает запыхавшийся Такеру, держащийся за бок, чтобы позвать Тоору на семейный ужин по случаю его приглашения в известный Аргентинский волейбольный клуб. – Ойкава, пошли домой, – кричит он. – Холодно стало.