Никто не уйдёт обиженным

На вечеринке, посвящённой воссоединению народа, Брут чувствует себя не то чтобы лишним, но невидимым. Сидя боком за барной стойкой, он лениво отпивает из бокала и так же лениво оглядывает гостей. От спиртного немного разморило, но лично ему было больше нечем здесь заняться, поэтому теперь глаза медленно путешествуют от человека к человеку. В какой-то момент взгляд останавливается на увлечённо беседующих чуть поодаль Лии и Музе. — Дурак этот «гений», — возмущается Лия. — Казалось бы, учёный, а не знает… Она стреляет глазами по сторонам и склоняется ближе. Делая вид, что просто заправляет непослушные волосы Музы ей за ухо, она что-то шепчет, и та изумлённо распахивает глаза. — Он же, вроде как, по технике, а не… — неуверенно пытается возразить Муза, но, кажется, и сама чувствует слабость своего аргумента. Брут теряет к ним интерес. Очевидно, нужно знать контекст, чем он похвастаться не может. Он делает ещё глоток и от неожиданности чуть не давится, когда слышит, как кто-то рухнул на стул прямо за его спиной. — Я подсяду? — устроившись, спрашивает сосед. Брут сжимает зубы. Ну конечно. Таким беспардонным может быть только Бродяга, которому его прозвище — даже оно звучит грубо! — очень подходит. Демонстративно медленно он поворачивается обратно к стойке и искоса смотрит на Персея. Тот косит глаза в ответ, недовольно прищурившись. Впрочем, возможно, у него просто такой разрез глаз, потому что он, как ни в чём не бывало, спрашивает: — Веселишься? Звучит как издевательство. Люди, которым весело, не сидят в одиночестве с уже не первым напитком. Но Бродяге не обязательно об этом знать, поэтому Брут как можно равнодушнее роняет: — Пока ты не появился. Собеседник фыркает. Брут задаётся вопросом, сделал ли его плохим актёром алкоголь или он всегда не очень убедительно язвил. — А это прогресс, — отвечает в тон ему Персей. — Я думал, ты разобьёшь мне о голову свой стакан. — В Полисе нет места таким дикостям, — морщится Брут. — О, конечно, я знаю. Притворяетесь приличными. Он рядом меньше минуты, а уже утомил до скрипа зубов. И в то же время Бруту кажется, что его прижигают паяльником то там, то тут. Он не может отвечать за всех, но ему самому притворство и впрямь было не чуждо. Во всяком случае, в вопросах некоторых своих… предпочтений. — Но неужели не надоело? — Персей понижает голос, и от его тона внутри что-то переворачивается. — Неужели ты никогда не хотел… почувствовать? Поддаться. Побыть собой. Всё отпустить и покориться самому себе, сделать желаемое. Брут нервно сглатывает. Он всегда запрещал себе о таком думать, но сейчас тело размякает от выпитого, а из-за тумана в голове всё кажется сном. Бродяга отталкивается ногой, и стул со скрипом движется по полу. Теперь они с Брутом почти касаются друг друга плечами, и один чувствует лёгкий аромат дорогого одеколона, а другой ощущает запах тела, тот самый, едва уловимый, личный, уникальный. — Ты хочешь поделиться со мной своей свободой? — не то с надеждой, не то со страхом спрашивает Брут. — Бард как-то сказал, что лучший способ научить людей свободе — дать им выбирать, — задумчиво отвечает Персей, даже не пытаясь поднять голову с подпирающей её руки, чтобы его тёплое дыхание не щекотало чужую кожу. — Так что можешь поцеловать меня и познакомиться с ней, а затем я помогу тебе распробовать. Или можешь дальше цепляться за впитанные идеи и убеждать себя, что тебе хорошо в золотой клетке. — Это выбор без выбора? — Брут хмурится, не слишком довольный, что его так легко раскусили — хотя, признаться, в таком глубоком анализе было что-то приятное, лестное. Словно кто-то задумался, постарался его понять. Бродяга пожимает плечами: — Сам выбирай, как на это смотреть. Выбор. То, чего никогда не давали по-настоящему. Два метра над землёй вместо звёзд в руках. Но теперь Брут наклоняется вперёд и касается чужих губ с киношной вежливостью, которая Бродяге, который явно не смотрит такие фильмы и сторонится любовного чтива, чужда. Он тут же хватает лицо Брута в ладони, пытается залезть в рот языком, кусает за нижнюю губу. Поцелуй Персея такой же развязный и дикий, как он сам, и у Брута перехватывает дыхание от всего этого. Ему кажется, что начинает кружиться голова, и в этот момент Бродяга отпускает его, выпрямляется, довольно облизывается и с ухмылкой констатирует: — Вижу, у тебя есть типаж. — В смысле? — Брут моргает немного растерянно, всё ещё пытаясь прийти в себя. — Свободолюбивые, — поясняет Персей. Брут прикусывает губу. Неужели это так заметно? Сколько он мечтал об Икаре… Тот бы толкнул его на кровать и навис над ним, а Брут бы попытался возразить: «Нам нельзя такое чувствовать…» Но окрылённый идеей гений-вольнодумец со смешком шепнул бы, кому и куда надо сходить, и припал бы к разгорячённому телу, хаотично целуя, а потом взял бы, что ему полагалось — а заслуживал он целого мира. Но Икар всегда говорил о женщинах, выбирал из двух женщин — иронично, что они теперь вместе — оставляя Брута наедине с непозволительными мыслями. Ему казалось, что он вечно будет заперт в себе, обречён наступать на горло своим мечтам. Теперь, когда друг улетел открывать новые земли, это стало чуть проще, но вдруг появился какой-то дикарь, одним ударом рукояти ножа разбивший хрупкий купол, выстроенный Брутом для сокрытия своей сущности. — Тут ведь есть комнаты, — не спрашивает, а констатирует Бродяга. Тем не менее, Брут всё равно кивает, но потом спохватывается: — Не слишком ли быстро? — А у тебя много времени, чтобы не делать того, что хочешь? Наверное, в его мире, полном опасностей, это так и работало. Каждый день может стать последним, поэтому надо… жить. Кажется, только сейчас житель Полиса начал понимать, почему люди из-за купола такие, какие есть. Но ведь, если задуматься, даже в городе никто не застрахован. Может случиться что угодно — неудачное испытание технической новинки, падение чего-то при ремонте здания, да даже в организме много чего может пойти не так — тут и случайные сбои, и тихие убийцы вроде тромбов и аневризм. Так, может, и правда не стоит отказывать себе, если нет никаких гарантий, что утром он откроет глаза? Бродяга, уже спрыгнувший с высокого стула, стоит рядом, раскрыв ладонь и выжидающе смотрит. — Ну, ты идёшь? И Брут решается. Подаёт руку, словно леди, выходящая из кареты, но нетерпеливый Персей, сжав её, попросту сдёргивает Брута со стула и тащит за собой. Коридоры мелькают перед глазами калейдоскопом, состоящим лишь из светлых цветов, пока Бродяга не останавливается перед дверью. По инерции Брут влетает в него, вцепляется, чтобы не упасть, и вдруг думает, что мог бы стоять так вечно: прижавшись к крепкой спине, держась за одежду, под которой чувствуется тепло тела. — Так и будешь топтаться или откроешь? — голос доносится будто издалека. Сделав над собой усилие, Брут отрывается от Персея и протягивает руку с браслетом к панели на косяке. Дверь отъезжает в сторону — Бродяга выглядит немного разочарованным, будто хотел распахнуть её ногой — и они одновременно шагают в проём, едва не застревают и смеются, но смех стихает, как только дверь закрывается, оставляя их в полутьме номера, где единственный свет — огни ночного Полиса за полупрозрачной занавеской. Брут делает неуверенный шаг навстречу, и Бродяга сразу же кидается к нему, целует отчаянно и жадно, прижимает к себе за талию и лезет руками под пиджак. Брут обнимает его за шею и вздрагивает, когда Персей отклоняется назад, пытаясь его приподнять. Бродяга, не разрывая поцелуй, ухмыляется уголком губ и шагает в сторону кровати, даже не пытаясь отцепить от себя Брута. Только прижавшись к ней икрами, тот, наконец, отстраняется, берёт лицо Персея в ладони и спрашивает, поглаживая большими пальцами прорастающую на линии челюсти щетину: — Вы все занимаетесь любовью сразу после первого поцелуя? Бродяга не то ухмыляется, не то скалится. — Мы вообще не занимаемся любовью. Мы трахаемся. Ему это грубое, грязное слово очень подходит. В нём летняя жара, когда пот стекает ручьями и запахи двух — а может, и больше — людей смешиваются, шелест лесной подстилки, на которой всё происходит, полная вседозволенность. И это именно то, что грядёт, когда Бродяга кладёт руки Бруту на плечи и толкает его. Кровать достаточно невысокая, чтобы учёный не сел, а сразу упал на белую ткань, Персей же стоит над ним и смотрит поражённо, будто на произведение искусства, которое его потрясло. Брут слабо тянет руки навстречу, и это становится последней каплей. Бродяга срывается с места так резко, что Бруту чудится выстрел. Или взрыв? Он набрасывается так, будто готов сожрать заживо, кусает шею, наспех расстёгивает воротник рубашки, вцепляется зубами в плечо. Брут приподнимается и в отместку засасывает кожу, после чего удовлетворённо смотрит на темнеющее пятнышко на шее Бродяги. Тот замирает, смотрит прямо в глаза странно — то ли удивлённо, то ли гневно — а потом снова кидается к губам. Никто из них не может понять, где заканчивается один и начинается другой, есть только сплошные руки, губы и зубы. Расстёгивать мелкие пуговицы на рубашке неудобно вслепую, отрываться же друг от друга смерти подобно, поэтому Бродяга просто дёргает ткань в стороны в надежде, что она как-нибудь распахнётся. Дёргает так сильно, что слышен треск, некоторые пуговицы сдаются и расстёгиваются, некоторые отрываются, а ещё рубашка где-то рвётся. Уперевшись ладонями в грудь Бродяги, Брут легонько отталкивает его от себя и пытается возмутиться, но тот отвечает кратко и ёмко: «Похер». Говорит как отрезает — и ныряет вниз, кусает ключицы, лижет их и снова кусает, как зверь, грызущий кость. То, как он лежит сверху и задевает член Брута сквозь брюки, абсолютно не помогает сохранять самообладание. Учёный приподнимает бёдра, прогибается в спине, отчего его грудь соприкасается с чужой и соски трутся о грубую ткань одежды Персея, а тот будто этого и ждал — прижимается плотнее, касается языком ямки между ключицами и спускается ниже, ёрзая. Настоящее издевательство над тем, кто ещё не привык даже к обычным эмоциям, а уж о такой многогранной стимуляции и говорить нечего. Задыхаясь, Брут запускает пальцы в непокорные тёмные локоны и прижимает чужую голову к своей груди. Коже слегка щекотно от смешка Бродяги, который, впрочем, тут же серьёзнеет — даже не видя, Брут ощущает, как Персей сводит брови — и трепетно, осторожно, нежно целует прямо напротив сердца. От этого в груди что-то рассыпается на осколки — кажется, ещё один купол, защищающий от человеческих чувств. Брут тронут, счастлив, возбуждён — так почему тогда хочется плакать? Внутри всё кипит, бьётся, мечется, и всё, что он может сделать — потянуть Бродягу за волосы обратно наверх. Поцелуй должен скрыть некстати намокшие ресницы, учёный на это очень надеется. И всё же Персей, когда приподнимается на локте, легонько мажет пальцем по векам — сначала одному, потом, перекатившись, другому — но ничего не говорит. Должно быть, он, привыкший чувствовать, всё понимает. Его пальцы зарываются в волосы Брута, взъерошивают их, и Бродяга усмехается: — Не отвлекай меня. Обжимания не помогут тебе кончить. В этом Брут совсем не уверен. Он был на грани то ли оргазма, то ли потери сознания в тот момент, когда Бродяга поцеловал его прямо в сердце, ожившее, встрепенувшееся, как птица по весне. Но Персей больше так не делает. Признание на то и признание, что совершается лишь раз. Вместо этого он сползает ещё ниже и без предупреждения, без малейшего намёка прикусывает сосок. Он проходит по тончайшей грани, где укус не слишком слабый и не слишком болезненный. Брут не то вскрикивает, не то всхлипывает, не то захлёбывается стоном, запрокинув голову, а потом поднимает её обратно и смотрит зло. Бродяга же с самым невинным видом лижет только что укушенное место, косится на Брута и хитро улыбается. За это хочется сейчас же его ударить, но тут он сжимает свободной рукой другой сосок, слегка скручивает, и сочетание этого движения с ощущением грубоватой кожи заставляют учёного вновь ахнуть и придушенно застонать. Брут всё ещё пытается сдерживать голос, хочет даже прикусить себя за руку, но для этого придётся отпустить волосы Бродяги, которые он перебирал, пытаясь сконцентрироваться хоть на чём-то. Персей же, кажется, наслаждается каждым звуком, от нервных вдохов до прорывающихся сквозь зубы стонов, и хочет услышать больше, поэтому снова кусает и сжимает руками то соски, то грудные мышцы, порой с ухмылкой легко пробегается кончиками пальцев по рёбрам, вызывая сверху что-то вроде смешка. Постепенно на груди остаётся только язык, а руки спускаются всё ниже, гладят бока, большие пальцы потирают подвздошные кости. Вдруг Бродяга останавливается, и Брут распахивает глаза, растерянно смотрит, как тот поднимается. — Не знаю, как ты, а я считаю, что трахаться в одежде — это то же самое, что играть на гитаре в перчатках, — объясняет Персей, сбрасывая куртку прямо на пол и одним движением стягивая футболку. — Так что не тяни и раздевайся. Разморённому Бруту невыносимо тяжело шевелиться. Едва найдя силы приподняться на локте, он завороженно смотрит, как Бродяга расстёгивает штаны, но тот внезапно прекращает, шагает вперёд, наклоняется и щёлкает пальцами перед лицом. — Я думал, ты теперь, в отсутствие своего друга, самый умный здесь. Или Тесей налил тебе в уши столько дерьма, что ты плохо слышишь? Давай, соберись. Оно того стоит. Последние слова всё же немного бодрят, предвкушение подгоняет. Кое-как учёный выпутывается из пиджака и разорванной рубашки и сметает их на пол. Опустив взгляд, он обречённо смотрит на ремень брюк, но всё же тянется к нему и возится мучительно долго. Мучительно не только для себя — Бродяга буквально пожирает его взглядом, стоя в приспущенных, но пока скрывающих самое интересное штанах. Брут не знает, куда смотреть: то ли на свои подрагивающие от нетерпения пальцы, то ли на чернильный узор на руках, сложенных на мускулистом торсе, на котором местами белели полоски шрамов, похожие на молнии, рассекающие небо снаружи купола. К собственному удивлению, учёный, залюбовавшись, не глядя расправляется с ремнём и застёжкой, но вот снять брюки… К счастью, Бродяга слишком нетерпелив: он подходит ближе, хватается за штанины и тянет — Брут едва успевает вцепиться в края матраса. Оставшись в одном белье, он вдруг смущается — настолько, что упускает момент, когда Персей полностью раздевается. Совершенно не стесняясь, он снова забирается на кровать, вдруг хватает учёного за резинку белья — тот даже среагировать не успевает — немного оттягивает и отпускает. — Эту тряпку тоже снимай, — велит он. — Иначе я не обещаю, что с ней не случится того же, что и с рубашкой. Неудобно стаскивать что-то с бёдер, если сжимаешь ноги, но Брут просто не может иначе. Кое-как он освобождается и позволяет себе тихий вздох облегчения — стоящему члену больше не тесно. Бродяга слегка давит на одну из коленок, и не покориться очень сложно, когда он так смотрит в глаза: голодно, жадно, обжигающе. Дело не в страхе; просто слишком лестно быть настолько желанным. Брут не очень уверенно раздвигает ноги, удобнее устраиваясь на спине, и смотрит, как Персей кладёт один палец в рот и долго держит его там, иногда прикусывая. Неожиданно учёного посещает здравая мысль, которую он спешит высказать: — У тебя есть презервативы? Бродяга выпускает палец изо рта и выглядит очень обиженным. — Если ты сомневаешься в моём здоровье, зря. Когда нам разрешили тут жить, собрали всех и устроили карантин, провели столько анализов, что не хватит пальцев рук и ног всей нашей общины, чтобы их сосчитать. Так что не пугайся, тебе ничего не грозит. Мне тоже — вас тут изнутри с мылом моют. Справедливо. Ассоциация странная, но суть понятна. Брут кивает то ли Бродяге, то ли себе и откидывается на подушки, наслаждаясь тем, как ладонь с плотной кожей на местах когда-то бывших там мозолей гладит, слегка царапая своей грубостью, живот, бедро, даже заходит на ягодицу, мнёт её… и вдруг оттягивает в сторону. Брут тут же поднимает голову и смотрит на Персея, который теперь водит по пальцу языком. — Знаешь, — говорит он, прерываясь, — я слышал, есть внутри такая штучка… — Ты про предстательную железу? — Брут немного напрягается. Мало ли, кто что слышал, лично он слышал, что проникновение бывает болезненным. — Мне плевать, как это называется, покуда есть польза, — пожимает плечами Бродяга. — Я просто предупреждаю, что поищу. Говорят, это приятно. «Не попробуем — не узнаем!» — частенько восклицал Икар перед испытаниями, и Брут держит его слова в голове, когда кивает. Нужно идти на риск во имя нового. Поэтому он просто пытается расслабиться — получается, откровенно говоря, не очень — пока Бродяга проталкивает палец и двигает им внутри. Чтобы хоть немного отвлечься, он проводит по своему члену, но вдруг его запястье обвивают сильные пальцы, которые сжимают не хуже браслета. — Дай я, — Персей аккуратно отводит руку учёного в сторону, берётся сам, и его хватка такая же, как укусы — на грани болезненности, но не за чертой. Брут не очень доволен, что ему ничего не позволяют делать. Он снова цепляется за тёмные волосы, теперь ещё более лохматые, чем обычно, и тянет Бродягу к себе. Тот не очень понимает и оттого просто постепенно поднимается, легко задевая зубами кожу то тут, то там, пока они снова не сталкиваются в поцелуе. Брут уже не понимает, в каком месте внизу ему хорошо, ощущает только растущее напряжение. Персей отрывается, чтобы взять в рот уже два пальца — чёрт, он хоть слово «брезгливость» знает? — и снова проникает, продолжая то давить, то растягивать. На плечах Брута появляется всё больше красных следов, и он не остаётся в долгу: притягивает к себе за голову, впивается в шею. Когда в нём оказываются три пальца, он ощущает себя чересчур раскрытым, постыдно уязвимым, но Бродяга только делает несколько движений и отнимает руку, напоследок поглаживая и сжимая ягодицу. Волнение накатывает с новой силой. «Ты во мне» — не фигура речи, а самое буквальное описание реальности. Это полное погружение, слияние воедино. Готов ли он настолько довериться? Готов ли?! — Готов? Бродяга снова гладит бока, склоняется над Брутом и целует его куда-то в подбородок, соскальзывая под линию челюсти, и это получается так трогательно и успокаивающе, что сомнения тают. У таких, как Персей, не принято ранить и предавать. У него сильные, но аккуратные руки, в которые можно вложить своё хрупкое сердце. А ещё нельзя быть свободным наполовину, поэтому нужно идти до конца, поэтому Брут разводит ноги чуть шире, обнимает Бродягу за шею и шепчет на ухо, чуть прикусывая мочку после: — Готов. Сначала головка, затем понемногу всё глубже. Учёный забывает, как дышать, только плотнее вжимается лицом в чужое плечо. Он чувствует, что Бродяга напряжён так же, как и он сам, если не больше, и благодарен ему за возможность привыкнуть. Они ненадолго замирают, словно творение скульптора, и в тишине почти слышно биение сердец. — Давай, — наконец выдыхает Брут. Персей сначала не очень сильно качает бёдрами, затем амплитуда и скорость постепенно увеличиваются. Бродяга разгорячён, он словно срывается с цепи, вбивается быстро и глубоко, до упора, а Бруту остаётся только хвататься то за постельное бельё, то за чужие плечи. Он тянется за поцелуем, а через минуту уже запрокидывает голову. Он никогда не пользовался крыльями, у которых не было ограничений, но сейчас ему кажется, что он где-то высоко в небе, в окружении звёзд, или, может, поднимается на гребне волны, которая с минуты на минуту обрушится. Всё тело словно наэлектризовано, и вот-вот сверкнёт молния, ударит током. Должно быть, Персей чувствует то же самое: он впивается пальцами в бёдра, дёргает на себя, склоняется и уже не целует, а почти вылизывает, снова и снова припадает к шее, и внезапно Брут думает, что, если бы этот дикий лесной зверь захотел прокусить артерию, он бы позволил вцепиться зубами и дал напиться своей крови. Он уже не может лгать ни ему, ни самому себе — нет сил, слишком хорошо. Двойная стимуляция — изнутри и снаружи — сводит с ума, и он наконец сдаётся, обвивает ногами и руками, прижимает к себе так сильно, как только может. — Ах, Персей! Через несколько минут Брут промаргивается, медленно поворачивает голову и видит лежащего рядом Бродягу, лениво дёргающего нитку наволочки. — Нравится же тебе моё имя, — недовольно бормочет тот. — Между прочим, твой мифический тёзка помог многим людям не стать холодными камнями, — возражает Брут, хотя сейчас ругаться — последнее, чего ему хочется. — И не дал принести красавицу в жертву морскому чудовищу, да-да-да, — скучающе отмахивается Бродяга и вдруг весело улыбается. — Ладно, будем считать, что я спас тебя от ужасного монстра Тесея, который иначе утащил бы тебя в мрачные пучины Полиса. Брут хмурится и собирается бросить что-то обидное в ответ, но внезапно говорит то, что действительно думает: — Почему ты так поступил? — А иначе было бы нечестно, — пожимает плечами Персей. — Я видел, как ты смотрел на свою подружку и мою сестру. Ты ведь завидовал. Хотел быть таким же счастливым. Зависть. По-змеиному шипящее слово, обозначающее тёмное, подлое чувство. Брут бы не хотел знать, что способен испытывать подобное. Он был просто рад за Лию и просто немного расстроился, когда единственные друзья не могли быть рядом… — У нас всегда говорили: «Всем поровну, пусть никто не уйдёт обиженным». Если завидуешь, значит, тебя грызёт обида, ты чувствуешь себя обделённым, — легко рассуждает о сложном Бродяга. — Несправедливо, что они там воркуют, а ты один. Я подумал, что тебе тоже нужно немного тепла… и свободы. — И всё? — Брут запинается, пытаясь сам понять, о чём именно спрашивает. — Ну, хочешь — будет ещё, — Персей приподнимается на локте и утыкается Бруту в нос своим. Остранившись, плюхается обратно на подушку, закладывает руки за голову и смотрит. Изучает, наблюдает, открывает для себя что-то в чужом лице, словно Брут особенный. Ощущать такой взгляд неловко, но в то же время приятно. Он видел, как Бродяга злится — того и гляди, полетят искры, видел, как Бродяга радуется — задорный блеск в глазах ярче звёзд, видел, как Бродяга заботится — сказочный монстр, защищающий самое драгоценное… Ему бы хотелось иметь рядом кого-то такого, искреннего и верного. Может, стоило не сразу выключить часть функций браслета, а менять настройки постепенно, пообвыкнуться, прежде чем идти в толпу, но теперь сожалеть поздно. Брута одолевают самые разные чувства, а Бродяга смотрит так, как будто давно всё понял. С ухмылкой он протягивает руку и ерошит волосы Брута, не обращает внимания на ворчание под нос, с издёвкой спрашивает: — Ну и чего ты притих? Протрезвел? Нет, Брут теперь ещё больше опьянён. Словно зависимый, он желает вновь испытать те ощущения, что были недавно. Хочется бросить в ответ какую-то колкость, оттолкнуть, снова закрыться, но ухмылка сменяется понимающей улыбкой, перед которой вряд ли можно устоять даже с браслетом. Сдавшись, Брут придвигается ближе, и Бродяга закидывает руку ему на плечо, приобнимает и ехидничает уже мягче: — Я был так хорош, что ты хочешь со мной замутить? Лгать, глядя в эти глаза, невозможно, а язвить почти не хочется. — Ты сам обещал, что всем достанется то, в чём они нуждаются.