анемоя

марк забирает домой (по совместительству в мастерскую), очередную картину. предположительно, нарисованную в эпоху возрождения, неизвестным художником. на полотне в полупрозрачном, спущенном с плеч шёлке раскинулась божественной красоты дева с авлосом, ее распущенные рыжие кудри тянулись к солнечному свету, а она умиротворенно играла на музыкальном инструменте. портило прекрасное — пожелтевший лак, осыпавшаяся краска и копоть, не дающие рассмотреть некоторые детали. все из-за неправильного и небрежного содержания. за столько лет картина проехала весь континент. последний владелец получил ее от деда в наследство. не найдя применения в хозяйстве “старью” — собирался выкинуть, но послушал жену и отнес в музей. на восторг и вопли о шедевре отнёсся максимально равнодушно. кто-то из работников музея выдвинул теорию, что перед ними — сама муза эвтерпа, покровительница поэтов и музыкантов. минхену, в общем-то, было все равно, кто на картине. она притягивала. не муза, а то, как патетически, страстно была написана. он оглядывает холст на столе и становится как-то завидно. в его собственных картинах никто не видел ничего особенного, ему не хватало звёзд с неба и искр в глаза. именно поэтому он сейчас не творит своё, а сохраняет чужое. очевидно, ему это нравится больше, чем работа совсем не связанная связанная с творчеством. лак слезал пленкой, марк буркнул: — дилетант покрывал. а до этого наверняка ещё и авторский не снял. сейчас ещё и раствор подобрать… он уснул, едва ли коснулся пинцетом картины. ; и проснулся частицей другого мира. ощущалось уж слишком реально. длинная сорная трава, чистое голубое небо, концу поля не было края — повсюду цвели и пахли пионы, лаванда, хризантемы. поднявшись с земли, он заметил подле себя эвтерпу. но не обветшалую, а будто только был нанесён последний мазок краски. убежденный в том, что он спит, не испытал никакого испуга. — а ты, оказывается, была ещё красивее, чем я мог подумать. или мог… я же сплю. уже через секунду его сбило с ног что-то. этим чем-то оказался загорелый парень, явно младше марка на пару лет, но одетый в блузу и штаны будто из учебника по истории моды. оттолкнув марка, он схватил холст дрожащими руками и обнял, с таким видом, точно хочет защитить от всего мира. — кто вы такой? — мое имя — марк, — объясняться в своём же сне. просто идиотизм, не иначе, думает он. но спугнуть пока неизведанную фантазию не решается и осторожничает. — марк… из библии? — юноша распахнул широкие глаза. — что? нет… минхен, можете называть меня и так. не способный больше держать картину, парню пришлось спустить ее на землю. он оглядел незнакомца с преимущественным страхом, когда в марке зарождался интерес. — но как вас зовут? немного поколебавшись, едва слышно прошептал: — донхек. — он хмыкнул, — это моя картина. откуда она у вас? я так давно ее не видел. и долго-долго искал. о картине он говорил с такой же нежностью, с какой говорят о возлюбленных. о самом близком и сокровенном. минхен не верил ни единому слову. ещё раз пробежался по лицу донхека, которого, кажется, оскорбило подобное недоверие и, внезапно, тот чуть ли не вцепился в плечи марка. — думаешь, если я кореец, то я не могу такое написать?! на себя посмотри! его ярость была способна испепелить все живое, весеннее, нежное солнце начало печь лицо как летом на марсе. превращать такой сон в кошмар уж точно не хотелось и пришлось поспешно извиняться и оправдываться. — ты не так понял! стилистика картины европейская, вот я и засомневался. хватка ослабилась вместе с жжением солнца. — пустоголовый. мои родители были странствующими торговцами. помню, как наяву… марк подумал, что просыпается, но, на самом деле, врата в донхекову историю открылись. яркая вспышка света, холодные волны накрывают вместе с разгорячёнными как металл воспоминания. матушка рассказывала очередное сказание о невиданных, затерянных землях, морской шум пел свою колыбель, когда они прибыли в порт после долгого пути. слегка взъерошенный мальчик лет десяти, крепко держа материнскую руку ступал на чужеземье не подозревая о том, что именно здесь встретит свою погибель. наваждение рассеялось и марк правда стал сомневаться в нереальности происходящего. донхек стоял на том же самом месте на поляне. — почему это выглядит настолько реально? ни черта не понимаю. — о чем ты толкуешь? объяснись же наконец! я долго бродил здесь, а ты первый, кого я встретил. и одеяние у тебя странное. заморское? абсолютно не понимаю, как это сделано, — донхек рассматривает чужака без всякого стыда. марк обреченно посмотрел вниз на свои джинсы и отряхнул несуществующие пылинки с изношенной футболки. — я реставратор, — донхек скрестил руки на груди, мол, яснее мне от твоих слов не стало, — проще говоря, тот, кто восстанавливает картины или другие реликвии прошлого. — благое дело. но я не понимаю… марк перебивает. — я из двадцать первого века. эта картина, — он указывает на холст с расцветшей эвтерпой. рядом со своим автором она преобразилась, но в реальности, — прошла через многое за столько веков. если ты на самом деле ее автор, то могу сказать одно. твое имя на ней больше не значится. оно стерто. — не может быть. ты врешь! — донхек опускается на землю, хватается за картину и судорожно ищет свою подпись. сначала на всех углах, потом и на заднике. в этом явь и сновидение совпали — подписи на ней не было. обида и ярость захлестнули не просто рекой, а океаном слез. — предатель… он предал меня. стёр имя. уничтожил… всю мою жизнь. донхек обхватил свои тонкие плечи и заплакал, шепчя проклятия неизвестному мужчине. этот мир снова подстраивался под его невыносимые муки — ни облачка и ни капли дождя, но казалось, что должен начаться настоящий ураган. марк смог противостоять силе ветра и опустился на колени рядом с донхеком. не зная, как по-другому его успокоить, прижал трясущееся тело к своей груди и забрался рукой в кудрявые локоны. — прости, что сказал это так. мне нужно было сказать это по-другому. хеку едва ли слышно эти извинения, смешавшиеся со всхлипами и горюющим ветром, ничем не меньше, чем сам донхек. все слилось в единый реквием по его потерянной жизни. — скажи, где была твоя подпись. если ее затерли краской, я смогу вернуть. скоро его рыдания затихли — вместе с смирением донхека пришло спокойствие всей природе. — на краю. слева снизу, — шепчет он, не поднимая головы. футболка марка мокрая от солнечных слез, — прошу, минхен, — художник умоляет спасти, вероятно, последнее, что от него осталось в мире. уже и сам догадался, что остальные его картины канули в лету. — но кто поступил так с тобой? и почему? донхек отодвинулся от марка, но переплел их пальцы и не сводил глаз с его лица. поразительная красота. если бы у него только был здесь холст, то он обязательно написал его портрет. темные, отливающие золотом, ясные и нежные глаза, острые скулы, благородный нос, — донхек не сомневался, что он аристократ и в нём течет голубая кровь —, аккуратные губы, даже эти узоры на ушах захотелось изобразить. возможно, он показался таким красивым, потому что художник изголодался по всему человеческому теплу, но это была лишь одна из причин. — клянусь, если нам еще суждено встретиться, то я поведаю тебе свою историю. хотя, честно говоря, я не помню… — ему очень тяжело произнести последующие слова вслух. на мгновение повисает гробовая тишина, — из-за чего я умер. и не помню, чтобы я умирал. поэтому, мне трудно поверить тебе, но это многое объясняет. например, почему здесь никогда не наступает ночь… целую вечность продолжается день. желание донхека прикоснуться к лицу марка побеждает здравый смысл, он не может быть уверен, что это не галлюцинации, точно также, как и марк. он касается сначала родинки на левой щеке, потом проводит указательным пальцем к родинке на левой, затем — аккуратно обогнув губы — к едва заметной на подбородке и наконец заканчивает путь на шее. они оба сомневаются в реальности этого момента и оба перестают дышать. до того, как донхек одергивает руку и смущенно произносит, словно ничего не происходило. — тебе пора. возвращайся. и найди мое имя. — я не знаю как вернуться, — честно признаётся минхен, все ещё ощущающий разгорячённое дыхание на своем лице. — матушка мне говорила, что если сон не отпускает, то стоит закрыть глаза, досчитать до трех и проснешься. они не сговариваясь закрыли глаза. донхек досчитал до двух, а три произнесенное марком рассекло воздух. проснулся только один из них. ; новый день минхен встретил с ужасающей головной болью. мало того, очутился прямо на полу. на ощупь очертил свои родинки, точно там, где его коснулся донхек. — ничего не понимаю. сумасшедший сон… он окинул картин взглядом. померкшее величие сохранилось в ней, к былой красоте эвтерпу только предстоит вернуть. как бы марку не хотелось найти подпись прямо сейчас, но у него уйдет на всю работу пару месяцев. если поторопиться, то сможет и за месяц. есть шанс испортить шедевр, потерять репутацию… в общем, рисковать всем из-за возможной фантазии минхен был не готов. за чашкой кофе он пытался найти в интернете какую-то информацию о донхеке. сначала на корейском, потом на английском, даже на итальянском — ужасно хромающем с университета — все тщетно. пробует разные вариации написания имени — результат нулевой. — может, я уже от затворничества с ума схожу… и разговариваю с собой вслух. марк вздохнул и отключил телефон. подумал, что может стоит завести питомца. ответственность за других пугает, в отличие от привычного одиночества, самого надежного друга и жизненного спутника. сегодня все как всегда: серое, пасмурное осеннее небо. пробежка, душ, уборка, обед. сосед сверху опять включил громко музыку. марк не решается сегодня продолжать работать. бесполезный скроллинг, пробежка, ужин, неудачная попытка почитать — мысли неизменно возвращались к донхеку и тому вечно майскому теплу. минхен засыпает в своей кровати, долго ворочается, словно лежит на хлебных крошках. и во сне убегает: то ли за ним гонятся, то ли от… самого себя? утро с кофе, на этот раз он искал на французском и слушал эллу фицджеральд. пробежка, душ, уборка, обед. — не могу больше сидеть без дела. пора работать. на этот раз не усну, — он обещает, возможно, и не себе то вовсе. у него и правда получилось проработать до темна, пока сон снова не забрал его в свои крепкие объятия. ; красочный луг и спокойное небо. время тут ни на толику не сдвинулось. донхек с прикрытыми глазами лежал меж кустами орхидей подложив правую руку. просто от скуки. здесь нет ни жажды, ни физической усталости, ни голода. одни лишь потерянные воспоминания, а теперь еще и горечь утраты собственной жизни. но с появлением марка зародилось крошечное семя надежды. — у тебя… много времени прошло? — самый глупый вопрос. буквально первое, что пришло на ум. — не имею ни малейшего представления, — он не поднялся, но минхену слышно, как донхек заливисто смеется. явно из тех людей, чей смех ужасно заразный, — часов тут нет. теперь, думается мне, что тут оно не идет вовсе. — в реальности мы не виделись со вчерашнего утра, — его слова были проигнорированы. — ляг ко мне, — хек похлопал по пустующему месту рядом с собой. марк неуверенно опустился рядом и внезапно задумался о том, что такого трепета у него не было ни с одним из его партнеров: не то чтобы он пользовался особой популярностью у девушек или парней, зато был исключительно образован, ужасно хорош в своей профессии, да и был стабильным. по началу выгодные черты прекращаются в главные причины расставания — неразговорчивый, держит мысли и переживания в себе, всегда выберет свою работу, абсолютно равнодушен к романтике. а все расставания и подавно все проходили безболезненно, поглощали невероятный стыд и вина за невозможность дать людям “отношения мечты”, а не то, что он будет скучать по ним. именно поэтому, уже практически год с последнего расставания — минхен свободен. — о чем задумался? марка вывел из мысленных рассуждений донхек, который, оказывается, все это время наблюдал за ним. — о том, что все — преходяще, а искусство вечно, — признался он. неясно почему, но художника это ужасно смешит. — живешь по принципу vita brevis ars longa? хотя… — донхек смотрит куда-то на небо, — надеюсь, в ваше время продолжают читать древнегреческих мыслителей. — продолжают. правда, далеко не все. — может и не все в мире потеряно, — облегчённо выдыхает донхек, — расскажи мне про себя. они сталкиваются взглядами. ужасно неловко, хотя ни один не разрывает эту пытку. их разделяют столетия, поколения, пространство, жизнь и смерть. несмотря ни на что — вот они здесь — лежат на неведомом никому, кроме их двоих поле и играют в гляделки. — мне не о чем говорить. да и ты обещал рассказать о своей жизни… — что ты любишь больше всего? марк бежал от привязанностей много лет. он с подросткового возраста убежден — люди всегда забывают. их память просто искажается, размывается, как объектив на дешёвой старой камере. в отличие от вечно стоящих музеев и галерей. если их, конечно, не настигнет судьба александрийской библиотеки, — что уж скорее исключительная ситуация. — свою работу и читать. из чтения особенно люблю поэзию. — кажется ли мне, или ты говоришь от силы четверть своих мыслей, — он касается стебля орхидеи, будто хочет вырвать с корнем, все же не решается и отпускает также быстро, как и взял невиновный цветок, — помнишь наизусть… что-нибудь? — знаешь шекспира? донхек немного думает и качает головой. — неудивительно. в твое время он не был так известен, а сейчас величайший классик. — завидно мне, — слабо улыбается. минхен без конца по памяти декламировал сонеты шекспира — одна из его бывших девушек была буквально зависима от его произведений —, пересказывал и цитировал ромео и джульетту, под восторженные выдохи и вздохи донхека и периодические дискуссии. — у тебя поразительная память. и рассказчик ты прекрасный, — говорит об этом с такой же искренностью и нежностью, с какой обычно признаются в чувствах, — у меня будто снова сердце начинает биться, когда я тебя слушаю. — про память, может быть, соглашусь. а вот рассказываю я посредственно. — послушай того, кто на свете немало поэтов слыхал. у меня добрая часть мастерской ещё и такие славные певцы были! теплый играющий ветер слегка задирал край блузы донхека, минхен впервые искренне улыбается. не за их знакомство, за последний год точно. — я живу дольше, чем ты. к колкостям уже привыкли и освоились. словно старые добрые друзья. — но появился я на свет раньше! их разговор, казалось, может длиться вечно. только после очередной просьбы реставратора неуверенно и неохотно начал рассказывать. — сначала меня на улице заметил мастер, — от последнего слова ему стало противно, на переносице появились мелкие морщинки, а сияние в глазах померкло, — рисовал меня четырнадцатилетнего с натуры. деньги хорошие, отец не был против, хоть какой-то прок с младшего сына. позже, я сам попросил обучать меня ремеслу. научился и читать, писать, немного пел. даже стихи сочинял, но они были бездарные. — как зовут твоего учителя? марк придвинулся чуть ближе и снова сходит с ума от этого взгляда — настоящая смесь из чего-то буйного юношеского и выдержанного взрослого. сейчас просто убежден, что донхек не может быть его выдумкой, не хватило бы воображения. — я не могу тебя больше держать. поди в своё время.. и работай скорее, чтобы вернуть мое имя. как же там было? — он сильно наигранно кладет руку на грудь и цитирует джульетту, — прощай, прощай, а разойтись нет мочи! так и твердить бы век: «спокойной ночи!». — и у кого из нас хорошая память? опять пропускаешь мои слова мимо ушей. донхек на этот раз прикрыл пальцами веки марка и сам досчитал до трех.