анемоя

не хотелось ничего. вставать с постели в том числе, он проснулся около четырех утра. одна из насущных проблем — нужно было в самом начале работы укрепить холст, прежде, чем начинать что-то с ним делать. из-за своей рассеянности в последние дни, минхен этого не сделал. исправимо, но ужасно непрофессионально. джэхен вчера несколько раз написал с вопросом, мол, куда ты делся и не попрощался? и внятного ответа другу дать не смог. потому что с ватной головой добрался домой и слабо помнит то, как ушел из зала. около шести утра, марк ли заснул за работой и увидел донхека в последний раз. ; вместо процветающего поля было настоящее кладбище. ни одного живого места. иссохшие цветы опустили свои ранее изящные бутоны, даже травинки потеряли всю влагу. единственное, что говорило о том, что здесь есть что-то живое — бормотание сидящего на корточках донхека, опустившего голову. — все вспомнил, — возможно было разобрать только это. — что случилось? — марк пробрался через царапающие щиколотки сухоцветы, только коснулся его плеча, как увидел воспоминание. ; обычный день в мастерской. как всегда, дел у донхека невпроворот. сходить туда и купить что-то, выучить это, передать вещь другу мастера. совсем недавно он закончил работать над картиной всей своей жизни и учитель назвал его лучшим учеником. гордость за себя пробирала до костей в тот момент. но, конечно, он убежден, что успеет написать ещё десятки. пока что донхек мальчик на побегушках, а когда-нибудь станет великим. пробегая по богатым улочкам, украшенным кем-то из знати, вечно соревнующихся в том, кто лучше обставит город — донхек благодарил судьбу и удачное расположение звёзд за то, что может творить без страха остаться в мире без крова. печалит его всегда одно — свою семью он не видел с того момента, как стал обучаться, уже много лет. всегда хочется прижаться к материнской груди, независимо пятнадцать ребенку или двадцать. напевая ведомую ему одному и ветру песню, со свёртком в руках вошёл в здание, которое больше было похоже на произведения искусства, чем на чей-то дом. изысканные рамы, все выглядело таким дорогим, что и потянуть за дверную ручку было страшно. после того, как слуга передал своему хозяину, донхека впустили лично в покои. — здравствуйте, — он глубоко поклонился. этикету никто не обучал, просто приноровился за столько лет, видя, как это делают все и всегда, — я по поручению. мужчина с заметно появляющейся сединой, постепенно поднялся из своей ложе с кривой ухмылкой. взял то, что было у него в руках и кинул в неизвестном направлении. — иди ко мне, невинный цветок. ; в разорванной одежде он бежал не разбирая дороги. успел вырваться из противных рук. люди оглядывались, с некоторыми он был знаком и виделся каждый день. когда донхек заполз в мастерскую, то только и мог, что молить мастера о помощи, буквально склонившись к его ногам. вместо защиты или милосердия, в глазах человека, который заменил ему отца, донхек увидел равнодушие. — за все приходится платить, донхек. разве я брал с тебя плату за безбедную жизнь? с твоих родителей? каждое слово бьет больнее, чем плеть. — нет... нет. неужели оплатой должно было стать это? донхек поднялся с колен и вытер слезы. больше никакого уважения. никаких унижений. до него больше никто никогда не дотронется. пустые глаза смотрели на сияющую морскую гладь. город утопал в лучах солнца исчезающего за горизонтом. на другой стороне уже можно было заметить полярную звезду. донхек зажмурился и прошептал: — простите, матушка. и перелез ограду и прыгнул в воду. ; — мое имя затерялось в истории и я навеки зовусь неизвестным художником. трагично, наверное, — донхек хмыкает. тогда же, иллюзия его небольшой мастерской рассыпается в серебряную пыль, вместе с угольными набросками, едва начатыми картинами и масляной краской — все исчезает вместе с дуновением восточного ветра. и минхена поглощает полная тьма. — нет, постой же... я могу рассказать всем, — он тянет руки, но не может нащупать и ничего почувствовать. почвы, никакой поверхности под собой. сплошное мутное нечто и безумный страх. не сколько умереть тут, сколько больше не услышать этот тонкий и звонкий голос, ласкающий уши будто растекающийся медовое море; тонкие, аристократичные и явно созданные исключительно для искусства пальцы. но пытка длится недолго, всего лишь пару минут. или часов? может… дней? пока морок не рассеялся, пустота выпустила его из клешней и он снова увидел подсолнухи и бескрайнее поле. — не глупи. кто тебе поверит? скажешь, “ко мне пришла неупокоенная душа и рассказала”? донхек хихикнул и ладонью пригладил кончики своих вьющихся волос на затылке, не обращая особого внимания на явно сконфуженного марка. — где я был сейчас? — ты умираешь, — донхек констатировал факт с ужасным обыкновением, также как “сегодня четверг” или “а — первая буква алфавита”. — слишком долго находился со мной, на другой стороне. ты здесь нечто инородное, поэтому смерть хочет забрать тебя себе. уходи, пока не поздно. он медленно сократил расстояние между ними, пробиваясь через бурьян по колено, неловко соседствующий с ароматными травами и душистыми цветами, а марк в очередной раз отмечает, что он не ходит — словно плывет под этим безоблачным небом. он скоро вспоминает о чем-то. — благодарю, что выслушал. впервые за сколько времени чувствую себя спокойно. сколько лет прошло с моей кончины, напомни? пятьсот? — я не хочу расставаться. марк смотрит ему в глаза как раненый зверь, не желающий принять поражение. донхек отвечает лишь печальной улыбкой и касается его запястья. — больше никакой живописи, музыки, поэзии. ничего, что ты любишь. одни лишь обломки чувств и осколки былых воспоминаний. пус-то-та. — ты один… — не останусь, — перебивает и спускается от запястья до кисти. их пальцы переплетаются, естественно, они как будто были созданы друг для друга, — ты освободил меня. я поведал свою историю и теперь мой ад окончен. не могу объяснять, тебе нельзя задерживаться. — но ты ведь хотел, чтобы о тебе знал весь мир. я всего-то жалкий реставратор, неудавшийся художник. — никакой ты не жалкий, — хек нервно вздыхает, — я понял теперь все. мне достаточно, чтобы обо мне помнил именно ты. обычный ресто… реста… — он закатывает глаза, — короче, мне достаточно тебя, минхен. досчитаю до трёх и ты проснешься. — встретимся ли мы опять? — марк не выпускает его руку. — если ты найдешь свое предназначение и пройдешь свой путь, то думаю, да? я тоже не уверен, что ждет меня теперь, — донхек прикрывает глаза, — один. — дай же мне хоть… — тихо! два. три. поцеловать тебя в первый и последний раз. ; в глаза попало режущее июньское солнце, выжигающее все живое и стремящееся испепелить все мертвое. минхен и правда подумал, что умирает прямо за столом. под ложечкой будто искрит, сердце колотится и давит, в глазах становится все темнее. дрожащими руками он пытается нащупать телефон. набирает джэхена, успевает прохрипеть совсем не своим голосом о том, как ему колет сердце, когда земля снова уходит из под ног. и он снова видит бескрайние поля и безоблачное небо. но в них уже нет донхека. — я сплю? это все сон? сон… сон… он… бездушно отзывается эхо. ; он просыпается в больничной палате, подключенный к аппарату. миловидная медсестра подносит ему стакан воды и спрашивает нужно ли что-то еще. — что со мной случилось? — вам не стоит переживать, мистер ли. все хорошо. лучше поспите. немногим позднее, марк узнал, что у него чуть не остановилось сердце. в двадцать шесть лет. напуганным до смерти родителям все объяснили тем, что “парень просто заработался“, ближайшие полгода ему нужно тишину и покой. только уговорив сына остаться на время в отчем доме, мать смогла выдохнуть спокойно. правда, ужасно злилась, когда тот просил закончить последнюю работу, но и запретить не смогла. потом марк начинает писать. сначала акварелями бесформенные линии и узоры, позже набрасывает неясные небеса и поля, учится ползать, прежде, чем начать бежать. ходит в один и тот же музей посмотреть на величавую, преисполненную красотой и изяществом эвтерпу. и улыбается, смотря на золотистую табличку. Предположительно — XVI в. Муза Эвтерпа. (?) Донхек. (?) марк подделал подпись, сказав, что она была скрыта под слоем вековой пыли. получилось и правда реалистично, никто и не заподозрил, ни одна экспертиза не найдет подмены. имя, конечно, поразило, искусствоведы пытались найти крупицы другой информации, но его имя и правда стерлось из архивов. — я исполнил твое желание, вот бы и ты мое выслушал тогда. минхен изображает донхековы тонкие пальцы, пытается вспомнить расположение рассыпанных звёзд (родинок) на лице, смешать медовый цвет для его кожи на бумаге и понимает. они встретились чтобы возродить друг друга. марк возродил потерянную душу неизвестного художника. донхек возродил разорванную душу сдавшегося художника.