Тавромахия

октябрь 2019-го года

      — Извините, мистер Чон, но мы не можем пропустить вас в палату.       Коридор больницы тонул в полумраке, и единственным источником света оставалась приоткрытая дверь с надписью «Реанимация» над ней. А может, Чонгуку просто казалось, что всё вокруг почернело. Свет вытек из мира, оставив только этот светящийся дверной проём, в который ему не позволено пройти.       Ноги онемели. Он не чувствовал опоры под подошвами, будто пол вынули, но тело по какой-то причине не падало вниз. Голос Мингю доносился как сквозь толщу воды, далёкий и искажённый, лишённый привычной твёрдости:       — Что значит «не можете»? Я только что говорил с руководством больницы. На нас оформлен пропуск.       — Мы не можем. Извините.       Медсестра повторила слова автоматически, как повторяла их в этих стенах не менее тысячи раз. Её лицо оставалось неподвижным, как у восковой фигуры. На нём не было ни сочувствия, ни раздражения, только дежурная вежливость. Для неё трагедия Чонгука и Джихо была ежедневной рутиной, не заслуживающей даже смены выражения лица.       Такая же рутина, как для Чонгука — причинение боли.       — Вы не понимаете. — Мингю внешне оставался собранным, но голос просел на полтона ниже, выдавая его растерянность. — У Джихо нет других родственников, кроме...       — Нет. — Медсестра перебила резко, видимо потеряв остатки терпения. Глаза её на секунду ожили, в них мелькнула брезгливость. — Дело не в этом. Мы не можем пропустить в палату того, кто нанёс пациенту травму.       Мингю коротко выдохнул — воздух вышел сквозь сжатые зубы с тихим свистом.       Голову Чонгука сжало тисками. Боль была тупая, глубинная, растущая от затылка к вискам. Ему показалось, что он готов умереть прямо здесь, в этом коридоре, под жужжание люминесцентных ламп, в двух шагах от двери, за которой лежал Джихо.       — Мистер Ким может пройти.       Мингю бросил на Чонгука короткий взгляд. В нём было всё сразу: извинение, сожаление, беспомощность. Он хотел что-то сказать — Чонгук видел, как дёрнулся кадык, — но не сказал. Мингю шагнул вперёд и исчез в дверях реанимации.       Дверь захлопнулась. Звук ударил по ушам оглушительным эхом, прокатился по пустому коридору и замер где-то в конце, оставив после себя звенящую тишину. Чонгук остался один, отрезанный от них обоих.       Свет из щели под дверью был единственным, что ещё связывало его с миром. Он смотрел на эту тонкую полоску и чувствовал, как внутри что-то медленно, необратимо гаснет.

январь 2025-го года

Лас-Вегас, Арена T-Mobile

      Свет пробивался сквозь щель под дверью. Чонгук понял, что гипнотизирует её слишком долго. Опустил взгляд на свои руки — новые белые бинты заклеены аккуратными стикерами с буквами «UFC». Он даже не заметил, когда его запястья успели перемотать. Совсем отключился от мира.       Катмен взял перчатку со стола и закрепил ремешки вокруг запястья Чонгука, пока тот смотрел на всё как в замедленной съёмке. Гул за стеной заставлял его вспоминать прошлое. Пахло клеем, наверное, от свежих стикеров. Из снятых наушников доносилась глухая музыка. Ничего не поменялось. Абсолютно всё осталось прежним: крик толпы, голос анонсера, музыка, даже катмен, обматывающий его запястья бинтами. Чонгуку казалось, что мир разрушился в тот день, но всё вокруг насмехалось над ним, говорило без слов: для мира одна потухшая звезда ничего не значит.       — До начала пять минут. — Катмен поднялся, собирая обрезки бумаги. — Вам что-то потребуется?       — Я хочу побыть один.       Тот без слов кивнул и вышел, бесшумно закрыв за собой дверь.       Трудно было не возвращаться мыслями туда, где ему было невыносимо больно. Чонгук просто перестал бороться с воспоминаниями и позволил себе принять их все.       Всё это действительно произошло.       Джихо погиб пять лет назад.       Часть Чонгука погибла вместе с ним.       Он сжал пальцами своё плечо — там, где под тканью бинта скрывалась повязка с именем. Пять лет он таскал на себе не только это имя, но и приговор. Принял роль, сросся с ней, как срослась бы кожа с грязным бинтом, если бы его не меняли слишком долго. Чонгуку казалось, что, наказывая себя, он искупает вину. Что, отказываясь от собственной жизни, он платит долг.       Но долг нельзя выплатить мёртвому.       Буквы, выведенные маркером, чуть расплылись по ниткам, но всё ещё читались. «Джихо». Пять лет он боялся произносить это имя вслух, и от этого страха почти стёр вместе с ним и своё собственное. Превращаясь в Гвисына, Чонгук надеялся убить в себе виновника. Отказаться от самого себя. Отсоединиться от прошлого, как отсоединяют чеку от взведенной гранаты.       Но это сыграло с ним злую шутку. Прячась от роли убийцы, он превратил Джихо в мученика. Будто и не было никакого Джихо до его смерти, громкого и живого, не боящегося ничего, кроме видеокамер. А ведь он был живым — горячим, упрямым, смешливым, — и Чонгук знал это лучше всех. У Джихо были мечты, от которых он не отступал. Надежды, которые он прятал за усмешкой. Невыносимый характер, который не позволил ему покинуть октагон.       Наверное, они оба пропали бы навсегда. Растворились бы в этой лжи без остатка — два имени, стёртых в пыль, — если бы не случайный билет в «Анклав» и забытый на барном стуле блокнот. Кожаная обложка, потёртая на углах. Смазанные рисунки, въевшиеся в страницы. И человек, который не побоялся дотронуться до прошлого, бережно, как дотрагиваются до свежей раны.       Чонгук выдохнул — медленно, долго, будто выпускал из лёгких не воздух, а груз, скопившийся за годы. Он подошёл к этому дню освобождённым от всего, что мучило его. От вины, от страха, даже от ненависти.       Осталось только одно. Он поднял глаза к двери, за которой гудела арена. Гул проходил сквозь стены, отдавался в груди низкой, требовательной дрожью. Чонгук сжал и разжал пальцы.       Он так хотел увидеть Тэхёна перед боем.

🖊️🖊️🖊️

      Юнги взял со стола толстостенную бутылку. Стекло было тёмным, почти чёрным, с золотым тиснением. Крышка тихо звякнула о горлышко, когда он откупорил её одним движением. Коньяк заполнил два низких стакана ровно на два пальца, лишь покрывая донышко.       — Надеюсь, не посчитаешь меня жадным. — Он пожал плечами и поставил один стакан на столик слева от Тэхёна. Стекло мягко стукнуло о дерево. — Но этот коньяк пьют медленно, маленькими порциями. Чтобы растянуть удовольствие.       Тэхён поднял брови и медленно, демонстративно отвёл взгляд к потолку. Скотч неприятно стягивал кожу на губах — он чувствовал, как пересохшая кожа натягивается при малейшем движении, и липкая лента врезается в уголки рта.       На экране транслировали прелимы. Время от времени всплывало напоминание о главном бое вечера — яркая графика, летящие буквы, искусственная дрожь камеры. Комнату команды Сана показали уже раз пять: тренер что-то шептал ему на ухо, сам Сан качал головой, бил перчаткой о перчатку. Комната Чонгука не появилась ни разу.       Глаза Тэхёна метнулись обратно к Юнги. Он пока не понимал, насколько тот тронулся головой и как далеко способен зайти. Станет ли он убивать из-за какой-то статьи? Тэхён пока не готов пойти по стопам своих предшественников и погибнуть за правду. Хотя Юнги плевать, готов он или нет.       Их взгляды сцепились. Юнги поднёс стакан к губам и отпил не поморщившись. Только кадык прошёл вверх-вниз, когда он сглотнул.       — Нервничаешь?       Тэхён издал сдавленный смешок — воздух вырвался через нос, коротко и резко, потому что скотч не давал губам разомкнуться.       Юнги потянулся за пультом и наконец включил звук. Комнату заполнил бодрый голос комментатора, и в этот же миг последний прелим завершился. Боец в синих шортах рухнул на настил, сбитый оглушающим ударом в голову. Тэхёна передёрнуло от того, как неестественно вздрогнуло тело. Руки взлетели и упали плетьми, голова мотнулась, и человек обмяк, будто из него разом вынули все кости.       На повторе было ещё хуже. Замедленная съёмка показывала каждую фазу падения: удар, глаза закатываются, колени подкашиваются, тело валится на канвас мешком.       Рефери зафиксировал нокаут.       Тэхён почувствовал, как начинает подташнивать. Он никогда не сможет смотреть на это как на что-то нормальное.       Юнги уселся в кресле, закинув ногу на ногу. В его пальцах всё ещё покачивался стакан, и коньяк лениво перекатывался по донышку.       — Представь себе, каково выходить в эту клетку, зная, что можешь выйти из неё инвалидом. — он начал говорить, как лектор, — Нокаут — это ведь не секундное отключение, после которого вскочил и пошёл дальше по делам. Мозг перестаёт работать на долю секунды, но каждая такая доля уничтожает сотни нейронов. Сотни крошечных связей, которые ты нарабатывал годами. Щёлк — и нет.       Он снова отпил, на этот раз чуть дольше задержав коньяк во рту.       — Каждый нокаут — огромный урон для такой хрупкой системы, как человеческий мозг. С каждым ударом в голову, с каждым удушающим спортсмен теряет свою годность. У него меняется характер. Голова уже не работает как у здоровых людей. И чем дольше боец выступает в ММА, тем он более сумасшедший. В прямом смысле.       Тэхён всем телом пытался показать, что ему эта информация неинтересна. Откинулся на спинку стула, насколько позволяли наручники. Расслабил плечи. Отвёл взгляд к стене. Но внутри всё сжималось в тугой, неприятный узел, потому что он прекрасно понимал, куда клонит Юнги.       — Ты понимаешь, о ком я.       Эфир сменился крикливой рекламой с неестественно счастливыми людьми. Звук стал громче, и Юнги поморщился, убавляя громкость.       — Чонгук — тот человек, которому ничего не стоит задушить другого в октагоне. Ты сам это видел. Своими глазами. — Он поставил стакан на подлокотник и подался вперёд, сокращая дистанцию. — Но пишешь о нём так, будто он невинная овечка.       Юнги усмехнулся — одними уголками губ.       — «Бык на арене — сама невинность, ведь он не знает правил игры, в которую его втянули»? Смешно. Чонгук прекрасно знает правила.       Уж точно не Юнги судить о том, кто невинен, а кто нет. Но мысль осталась невысказанной и Тэхен продолжал сверлить глазами актеров рекламы плавленного сыра.       — Я заметил, что ты любишь сравнения с корридой. — Голос Юнги стал мягче, интимнее, будто он делился секретом. — Наверное, навеяло картиной, которую я подарил Чонгуку.       Тэхён сдвинул брови. Медленно, очень медленно обернулся к Юнги. Тот не смотрел на него. Разглядывал коньяк в стакане.       — Прощальный анонимный подарок. То есть, он не знал, что этот подарок прощальный. Я отправил его до боя с Джихо.       Юнги сделал паузу — ровно на один вдох Тэхёна, который застрял где-то в горле и не проходил дальше.       — Знаешь почему? Одно последнее предупреждение.       У Тэхёна свело челюсть. Ему было гадко. Гадко от того, кем Юнги себя возомнил. Мало было сломать Чонгуку жизнь. Мало было повесить на него смерть лучшего друга. Он ещё и подкинул развороченной психике яркую ассоциацию — картину, которая годами будет висеть перед глазами, напоминая о том, чего нельзя вернуть. Очень умно. Очень подло. Связать личную трагедию с монументальным полотном, чтобы Чонгук самостоятельно, день за днём, углублял свою боль. Чтобы сам стал собственным палачом.       Захотелось опрокинуть стол с бутылкой и стаканами, швырнуть в Юнги, увидеть, как коньяк прольётся на идеально белую рубашку, стереть с его лица это выражение скучающего превосходства. Наручники больно стянули кожу и Тэхён отвернулся к экрану. На нём реклама сменилась заставкой главного боя.       — Ты скоро поймёшь, что жестокость — это его суть. — голос Юнги стал ласковым, — И тебе станет проще.       Стоило разбить стекло и вырвать это полотно.       Мысль мелькнула и погасла — быстрая, беспомощная, как удар в пустоту.       — «…Не верится, что этот день настал, Пол. Часть меня до конца отказывалась верить, что это действительно произойдёт и мы увидим Чонгука снова в октагоне…»       Голоса репортёров разбивались в эхо над огромной крытой ареной, терялись в гуле тысяч глоток. Даже через экран у Тэхёна захватывало дух от высоты — трибуны нависали друг на друга, как в Колизее, уходили вверх, в темноту, где уже не разобрать отдельных лиц, только сплошная, дышащая масса. Огни вспыхивали то красным, то зелёным, и по круговому экрану плыли рекламные вставки спонсоров одна за другой, без пауз. Они сменялись так часто, что в глазах зарябило, и Тэхён зажмурился на секунду, чувствуя, как веки наливаются тяжестью. UFC постарались впихнуть как можно больше рекламы в сегодняшний эфир — титульный бой, золотая жила.       Огни вокруг октагона мигали, как новогодняя гирлянда. Репортёры говорили не затыкаясь ни на минуту, повторяли по кругу одно и то же. У Тэхёна вспотели ладони. Он откинулся головой о спинку стула, чувствуя затылком холод дерева. Справиться с раздражением не получалось — оно росло, пульсировало где-то в горле, требовало выхода. Почему нельзя сразу перейти к делу? Почему всё должно тянуться, как эта реклама, как этот коньяк, как эта пытка ожиданием?       На экране всплыли профайлы бойцов. У Чонгука всё те же «ноль поражений».       — Смотри внимательно.       Свет на арене погас разом, будто кто-то выключил мир. Комната погрузилась во тьму. Болельщики встретили темноту долгим восторженным воем, полным предвкушения. Звук прокатился по арене волной, просочился сквозь динамики и заполнил комнату, отразился от стен, отозвался у Тэхёна где-то в груди тревогой.       Оба молчали — и Юнги, и Тэхён. Но Тэхён кожей, затылком ощущал на себе насмешливый взгляд.       Экран окрасился в красный — глубокий, пульсирующий, как живая плоть. Мигнули корейские иероглифы, тут же сменились буквами. Имя Чонгука встретили тысячи голосов. Неоднородный звук, в котором столкнулись восхищение и ненависть. Свист резал слух, отрывистые крики вплетались в общий гул, и Тэхёну казалось, что он слышит не рокот толпы, а шум прибоя — накатывает, отступает, снова накатывает. Огромное, дышащее, непредсказуемое море.       В полумраке не зазвучала привычная музыка. Стробоскоп зажёгся резко, без предупреждения, выхватив из тьмы дальний угол арены — лестницу, откуда выходили бойцы. И Тэхён наконец увидел его. Плечи расправлены, подбородок чуть опущен, взгляд направлен вперёд, в никуда, сквозь всё. Люди тянули к нему руки, что-то кричали, лица искажались в беззвучном вопле — но он не смотрел на них. Он шёл так, будто коридор из человеческих тел был пуст. Будто между лестницей и октагоном не существовало никого, кроме него самого и того, что ждало в клетке.       Стробоскопы рвали его движение на отдельные кадры — шаг, ещё шаг, ещё, — и в этих разрывах света Чонгук казался не человеком, а тенью, которая наконец обрела плоть. Белая повязка на плече мелькнула под капюшоном, и Тэхён успел разглядеть буквы, прежде чем свет снова погас. — «Невозможно передать словами то, что сейчас происходит на арене, но реакция людей говорит сама за себя. Чон Чонгук выйдет в октагон под свист, аплодисменты, ругательства и одобрение.» — «Странно, что нам не включают музыку. Все предыдущие бои Чонгук начинал, выходя под "Enter Sandman"». — «Это было личное решение бойца, в память о друге он отказался от музыкального сопровождения. Да и нужно ли оно, когда арена так оглушающе звенит?»       Оператор показал Сокджина — крупный план, на котором он коротко переговаривается с людьми рядом. Затем переключился на октагон.       Чонгук уже избавился от футболки. На спортивных шортах не было ни одного спонсорского знака, только чёрная ткань и больше ничего. Он провёл ладонью по канвасу. Пальцы скользнули по грубой ткани, и Тэхён почти почувствовал эту шершавость на собственной коже.       Взгляд Чонгука был сосредоточенным, но смотрел он не в камеру. Он смотрел за неё — в противоположный край арены, туда, где вот-вот должен был появиться Сан.       Свет погас снова. Имя Чонгука исчезло с экранов, растворилось в темноте, будто его и не было.       На объявлении Чхве Сана не поскупились. Динамики задрожали от глубоких, утробных битов, они били в грудь даже через экран, заставляя воздух вибрировать. Зрителям продемонстрировали не только имя, обвитое анимацией дракона, но и нарезку из прошлых боёв. Естественно, самых удачных моментов: вот Сан давит соперника в партере, вот отправляет в глухой нокаут, бьёт перчаткой о прутья клетки.       Сан шёл быстро, почти перепрыгивая ступени. Принимал похлопывания по плечам, кому-то хлопнул в ответ по протянутой ладони — резко, с оттяжкой, будто дал пощёчину. Он сразу вошёл в адреналиновый раш: глаза горели, желваки ходили под кожей, дыхание было частым и шумным. Казалось, он готов двинуть в челюсть кому-нибудь из собственных болельщиков, просто от переизбытка эмоций. Энергия распирала его изнутри и требовала выхода.       В октагоне он стянул с себя футболку через голову одним резким движением — ткань задралась, обнажив рёбра, — и Тэхён увидел татуировку. Свежую, во всю спину, буквы готические, с засечками: «King of Kings».       Тэхён медленно обернулся к Юнги и приподнял брови — молчаливый вопрос, в котором было всё: и сарказм, и усталость, и брезгливое изумление перед такой откровенной пошлостью. Юнги скривил губы в усмешке.

🥊🥊🥊

HOTEI — “Katana Groove”

      Чонгук погрузился под воду.       Звуки перестали доходить до него — отсеклись, будто кто-то повернул рычаг. Гул трибун, голоса, музыка, собственное имя, прокатившееся по арене, — всё осталось где-то наверху, над толщей, куда он больше не мог пробиться. Зрение сузилось до окружности клетки. Мир за её пределами исчез. Остался только октагон.       Он слышал размеренное биение своего сердца. И далёкий, сдавленный шум — то ли кровь в собственных сосудах, пульсирующая в висках, то ли арена, всё ещё пытающаяся докричаться до него. Это не имело значения. Значение имело только то, что внутри клетки.       Сан похудел.       Чонгук понял это сразу. Глаза зацепились за проступившие скулы, острые, как лезвия, за углубившиеся ямки над ключицами, в которых собиралась тень. Сан согнал вес, и мышцы стали суше, жилистее. Значит Сан стал легче. Значит — быстрее. Чонгук физически ощутил, как ускорится его удар, как сократится дистанция, которую Сану нужно преодолеть.       Сан двигался по клетке, не отрывая взгляда от Чонгука. Кружил, сканировал, искал. Его зрачки были расширены, и в них Чонгук видел тот же вопрос, который Сан, наверное, читал в его собственных глазах: «Что ты принёс сюда сегодня? Кем ты стал за эти месяцы?». Искал что-то новое в нём тоже. Подсказку. Трещину. Слабое место, которого раньше не было — или которое всегда было, но теперь всплыло на поверхность.       До сигнала рефери у них лишь тридцать секунд. Время, чтобы найти одну последнюю деталь.       Оператор с камерой вышел из клетки, и рефери дал знак сблизиться коротким взмахом руки. Белые перчатки рассекли воздух.       Чонгук шагнул вперёд и остановился в центре октагона. Сан встал напротив — ровно на расстоянии удара. Секьюрити окружили их со всех сторон, готовые схватить обоих за плечи. Воздух между ними накалился, стал тяжёлым. Чонгук чувствовал жар, исходящий от тела Сана, слышал его частое, свистящее дыхание, и собственное, — ровное, почти неслышное. Рефери резанул воздух и отпрянул назад. Никто из двоих не протянул руку для приветствия.

🖊️🖊️🖊️

      У Тэхёна не было ни малейшего понятия, что задумал Юнги. Слишком равнодушный вид никак не вязался с этим показным спектаклем. Если Юнги и правда всё равно, зачем тогда смотреть? Просто чтобы убедиться, что всё пройдёт по плану? Вряд ли. Юнги ничего не делал просто так. Где-то была заложена мина, Тэхён чувствовал это кожей, но где именно она зарыта и сработает ли вообще, оставалось только гадать.       Сан методично бил по корпусу и ногам, каждый удар был предсказуемым. Так он начинал всегда, прощупывал защиту и одновременно изматывал. Удары были не самые сильные, но частые и по болезненным точкам. Тэхён понимал, что такой бой не разозлит и не заведёт Чонгука. Вместо этого он будет медленно уставать, незаметно для зрителей.       Чонгуку надоело.       Он поймал локтем очередной удар колена и оттолкнул Сана от себя. Просто отшвырнул от себя, как дворовую собаку. Сан тут же вернулся, ударил снова, и Чонгук снова блокировал, снова оттолкнул. Он не нападал, а только защищался.       Не заметить, что Сан стал быстрее, было невозможно. Он двигался рывками, бил с короткой амплитуды, почти без замаха, и редко промахивался. Лицо Чонгука не изменилось, но толпа встретила очередное попадание по корпусу протяжным, голодным воем, и в этом звуке смешались восторг и жажда крови.       — Говоря о невинности... — Голос Юнги мягко вплыл в тишину комнаты. — Ты не думал, что у Чонгука всегда был выбор — не продолжать бои?       Тэхён ненадолго закрыл глаза. А хотел бы и уши.       — Он ведь не перестал драться. И вряд ли вообще рассматривал такую возможность. Мог бы начать другую жизнь — тихую, спокойную, без крови. Но для него жизнь без боли невозможна. Ты так старался его оправдать, Тэхён, а он никогда по-настоящему не менялся.       На экране Чонгук нырнул под выкинутой в его сторону рукой, и прямым кулаком врезался в рёбра Сана. Удар был короткий и быстрый, как выстрел. Сан не успел выдохнуть, воздух вышел с хрипом.       Тэхён не заметил второй удар, только догадался, что он был: Сан отклонился в противоположную сторону, мотнул головой, и подбородок окрасился в красный. Кровь потекла из рассечения — тонкая, быстрая струйка, сразу впитавшаяся в белую капу.       Комментаторы взорвались восторгом, и Тэхён обнаружил в себе что-то похожее на облегчение. Он не должен был радоваться чужой боли. Их взгляды с Юнги встретились, и тот скривил губы в насмешке.       Зал снова взревел. Чонгук сломал Сану нос.

🥊🥊🥊

      Ледяной ожог отрезвил его. Чонгук опустил взгляд: Намджун прижимал к его груди пакет со льдом. Холод просачивался сквозь кожу и глушил боль, которая только начинала просыпаться. Сан ударил прямо в грудину. Пять минут назад Чонгук совсем не почувствовал этого, адреналин съел всё, а сейчас боль расползалась по телу, медленная, тягучая, как воск.       Раунд прервался именно тогда, когда он был готов опрокинуть Сана на землю. У того кровь застилала глаза, сломанный нос превратился в сплошное месиво, но Чонгук слишком медлил в начале, слишком долго ждал, и раунд закончился. Гонг спас Сана.       Намджун быстро говорил, наклонившись к лицу Чонгука, советовал больше двигаться, перестать ловить удары телом. Это его ошибка. Чонгук думал, что эти ерундовые попадания его не тронут, но в том-то их подлость: они начинают ныть не сразу, а ближе к концу, когда мышцы уже забиты. Тело слабеет незаметно.       Хорошо. Разминка кончилась.       Он отпил из бутылки холодной воды и сплюнул на канвас. Розоватая слюна растеклась по серой ткани.       Его лицо ещё было целым, в отличие от лица Сана. Тот смотрел на него с опухшим веком, — глаз заплыл и превратился в узкую щель, — и казался злее обычного. Чонгук не помнил, когда успел двинуть ему в глаз. Может быть, сработала мышечная память.       Гонг раздался, и мир снова сузился.       Чонгук сразу заметил отведённую влево руку Сана. Плечо ушло назад, локоть поднялся, Сан метил в ухо.       Чонгук поймал его за предплечье. Пальцы сомкнулись на влажной, скользкой коже, сжались и Чонгук всем телом рванул его вниз.       Сан сопротивлялся. Не падал, даже когда плечо Чонгука врезалось ему в кадык. От боли он захрипел, отшатнулся, влетел спиной в сетку ограждения, и они вдвоём оказались в клинче.       Чонгук перехватил его руки и прижал спиной к себе. Сан был худым — кожа, мышцы, кости, ничего лишнего, — но силы в нём не убавилось ни на грамм. Он тянулся вперёд, давил назад, старался провернуться, выкрутиться, вырваться. Его лопатки ходили ходуном под кожей, позвоночник изгибался, мышцы на руках вздувались от напряжения, он не унимался ни на секунду.       Чонгук несколько раз коротко ударил его по виску. Без замаха, просто чтобы тот перестал вертеться и дал просунуть руку под шею. Костяшки стукнули по влажной коже. Раз. Ещё раз. Сан мотнул головой, но упрямо не переставал мешаться. Мышцы рук оставались напряжёнными каждую секунду, без передышки. Если бы Чонгук ослабил хватку хотя бы на мгновение, Сан вырвался бы сразу — и тогда всё пришлось бы начинать заново.       Чонгук чувствовал его отрывистое, частое дыхание у своего уха. Чувствовал, как мышцы Сана дрожат от перенапряжения, балансируя на грани спазма, — ещё немного, и их сведёт судорогой. Сан отталкивался от канваса ногами, рывками, пытаясь сместить центр тяжести, отодвинуться, освободить хотя бы сантиметр пространства. Но у Чонгука пока ещё хватало сил удерживать его.       Долго так продолжаться не могло. Руки начинали неметь, от пальцев к запястьям, от запястий к локтям. Мышцы деревенели, сводило сухожилия. Нужно было завести предплечье за шею Сана, под самый кадык, перекрыть кровоток, но тот упорно не давался. Вжимал подбородок в грудь, выкручивал плечи, не оставлял ни миллиметра для захвата. Чонгук оттолкнулся от сетки и толкнул Сана вниз, к земле. Резко, всем весом, используя инерцию падения. От смены позиции Сан на долю секунды рефлекторно отстранился, и у него появилось пространство. Но и у Чонгука появилось место для манёвра.       Он резко подхватил рукой под шеей. Скользнул пальцами под мокрый подбородок и рванул Сана обратно к себе. Придавил плотнее и почувствовал гулкий пульс под чужой шеей. Чонгук сдавил второй рукой поверх собственной. Теперь оставалось только душить. Только давить, пока тело под ним не обмякнет, а пульс не замедлится. Он делал это сотни раз, мысленно считая до тридцати. На последней цифре рука Сана должна стукнуть по канвасу в знак сдачи.       Сквозь шум собственного сердца Чонгук слышал человеческий гул. Толпа орала, выла, но всё это доносилось издалека, будто из-за стены. Чонгук не знал, сколько у него времени до конца раунда. Секунды? Десятки секунд? Поэтому давил со всей силы, чтобы у Сана не осталось ни единого шанса спастись гонгом.       Он раскрыл веки, чтобы посмотреть на таймер.       И тут же глаза прорезала боль. Острая, мгновенная, как укол раскалённой иглой. Мир взорвался белым.

🖊️🖊️🖊️

      — «Тычок в глаза!» — комментаторы воскликнули почти одновременно, и в голосе одного из них прорезалось возмущение.       Тэхён, до этого впавший в странное оцепенение, очнулся рывком. Позвоночник выпрямился, наручники лязгнули о спинку стула, и он резко обернулся к Юнги.       — «Рефери останавливает бой, чтобы выяснить обстоятельства», — голос комментатора звучал даже обеспокоенно.       Оператор снимал, как Чонгук ослабляет хватку. Его пальцы медленно разжались, и он отстранился от Сана, прижал ладонь к глазам. Чонгук поднялся, тёр глаза и пытался проморгаться. Таймер замер на значении «0:35». В октагоне появилось несколько человек — рефери, катмен, кто-то из охраны.       Медик подошёл к Чонгуку, взял за запястье и отвёл руку от лица. Чонгук не сопротивлялся, но ладонь тут же вернулась обратно — прижалась к глазам, как будто свет всё ещё причинял боль.Катмен наклонился, заглянул в зрачки, что-то спросил — слов было не разобрать. Чонгук коротко отмахнулся. Крови на лице у него не было. Только красные, воспалённые белки и мокрые ресницы.       Сан отошёл к противоположному краю клетки, что-то эмоционально объясняя рефери. Он несколько раз развёл руками, и лицо его выражало искреннее непонимание.       — «Несколько секунд, пока судьи решат, было ли это нарушением правил», — продолжали комментаторы, и картинка на экране сменилась на замедленный повтор удара. Сан отводил руку назад, и не глядя попадал в лицо Чонгуку. Кулак не сжат. Ладонь открыта.       Нужно быть идиотом, чтобы поверить, что это вышло случайно.       — Случайности происходят постоянно. — Юнги убрал пустой стакан со столика. — Ты хочешь воды?       Тэхён не ответил. Он смотрел на экран, чувствуя, как закипает.       Гонг прозвучал снова, возобновляя бой.       — «Судьи признали инцидент случайностью», — объявил комментатор.

🥊🥊🥊

      Глаза слезились не переставая. Жгучая, непрерывно текущая влага застилала всё, и Чонгук моргал — часто, судорожно, — но изображение предательски плыло. Мир то расплывался в мутное пятно, то на секунду становился чётким, и в эти секунды он успевал выхватить только обрывки: движение слева, плечо Сана, красное месиво его лица.       Позицию он уже потерял, а вместе с ней и зрение. Всё, что он строил весь раунд, — клинч, захват, давление — рассыпалось в один миг.       Он вовремя выставил руку вперёд, на чистом рефлексе отмахиваясь от удара. Предплечье приняло на себя первый, но второго он уже не увидел. Кулак Сана влетел в бровь. Целился явно в висок, но промазал — может, собственная кровь застилала глаза и ему. Кожа на надбровной дуге лопнула, и Чонгук почувствовал, как тёплая кровь потекла вниз, заливая веки, ресницы, смешиваясь со слезами. Чонгук облизнул губы. Солёная.       Теперь он почти ничего не видел — только красный туман и тени.       Времени, чтобы вернуть Сана на землю, не оставалось. Секунды таяли с каждым ударом сердца. Но было достаточно, чтобы съехать коленом по рёбрам — для этого не нужно видеть чётко. Рёбра, бока, корпус — их не спрячешь, они всегда на месте. Чонгук знал тело Сана на ощупь.       Он схватил его за плечо и рванул к себе. Пальцы впились в мокрую кожу, дёрнули, и Чонгук влетел коленом в корпус. По рёбрам не попал — Сан увернулся, извернулся ужом, — но дёрнулся и на мгновение замер, сбитый с ритма.       Чонгук вслепую выкинул плечо вперёд. Хук получился грязным — локоть пошёл слишком широко, кулак зацепил лицо Сана не костяшками, а боковой стороной, — но этого хватило.       Кровотечение в носу у Сана возобновилось с новой силой, хлынуло потоком, заливая капу и подбородок.       Гонг.       Звук ударил по ушам, и Чонгук практически упал на стул в своём углу. Тело обмякло, налилось свинцовой тяжестью. Он прижал ладонь к глазам — не для того, чтобы остановить кровь, а чтобы хоть на секунду отгородиться от слепящего света.       Намджун уже был рядом, он промокнул рассечение полотенцем, прижал лёд. Белая ткань сразу стала розовой, потом красной.       — Это всё, что у него есть. — Голос Намджуна звучал ровно, пока он сам прикладывал бутылку к губам Чонгука, помогая пить. Холодная вода потекла в горло и Чонгук сделал несколько жадных глотков. — Всё, что ты увидел за два раунда. Больше ничего. Его арсенал пуст.       Чонгук дышал полной грудью. Воздух входил глубоко, растягивал рёбра, выходил с присвистом. Ему приложили кровоостанавливающую губку к брови, потом под глаза. Мир постепенно начал проясняться. Двигать глазами всё ещё было больно — тупая, глубинная боль засела в глазницах, — но уже не критично.       — Он отчаялся. — Голос Хосока донёсся откуда-то сверху, и Чонгук не сразу понял, откуда именно. Закинул голову назад, щурясь. Хосок нависал над клеткой. — Ему пришлось ткнуть тебе в глаза, чтобы выйти из захвата. Значит, он конкретно испуган. Считай, ты победитель.       Чонгук смотрел на него — лицо в квадратах сетки, как разбитое на пиксели, — и молчал секунду.       — Ты видел Тэхёна?       Хосок растерялся, явно не ожидая такого вопроса.       — Я… не видел его, — протянул он.       Ледяное прикосновение к лицу заставило Чонгука отвлечься. Намджун без предупреждения прижал пакет со льдом.       — Сосредоточься, если не хочешь ослепнуть.       Неприятное чувство поползло под кожей.       Намджун убрал пакет и несколько раз ощутимо ударил Чонгука по спине — не больно, а отрезвляюще, как будят пьяного.       — Вставай. Третий раунд.       Чонгук поднялся. Тело отозвалось болью в рёбрах и глухой пульсацией в брови, но стояло ровно. Он поднял глаза на противоположный угол.       Сан уже был на ногах. Выставил перед собой перчатки, прикрывая багровые пятна на челюсти и скуле. Кожа там вздулась, потемнела, наливалась синевой — ещё один удар по этой же кости, и ему придётся питаться через трубочку.       Чонгук рассматривал эту возможность. Познакомить Сана с высокобелковой диетой. Измельченной в блендере.       Пока тот кружил, ища возможности подступиться, Чонгук следил за его повреждённым глазом. Сначала он заставит отдать Сана око за око. Потом разберётся с челюстью. Всё по порядку.

🖊️🖊️🖊️

Labrinth — “See You Assholes Later”

      Тэхён не стал принимать протянутый стакан из рук Юнги.       — Не хочешь пить из моего бокала? — Юнги приподнял брови, глядя сверху вниз. — Я думал, ты не брезгливый.       Он кивнул на экран.       — Только после тебя.       Тэхён произносил слова медленно, потому что язык всё еще трудно ворочался. Тяжесть никак не проходила, и он догадывался, что фентанил не вывелся из крови. Юнги помолчал, долго всматриваясь в его лицо, затем усмехнулся и отпил первым.       Потом он опустился на корточки перед Тэхёном. Их лица поравнялись. Вблизи Юнги выглядел иначе, чем с расстояния: фарфоровая кожа казалась болезненно-бледной, под глазами проступила тонкая сетка капилляров, как сиреневые ниточки. Этого всё равно было недостаточно, чтобы назвать его измученным или хотя бы уставшим. Просто он стал больше похож на человека.       Он поднёс стакан ко рту Тэхёна.       Прохладное стекло коснулось нижней губы. Тэхён не отвёл лица и не отшатнулся, но и не наклонился навстречу. Просто приоткрыл рот ровно настолько, чтобы вода потекла внутрь. Юнги наклонил стакан под правильным углом, и ни капли не пролилось. Тэхён сделал два глотка, чувствуя, как холод проходит в горло, падает в желудок. Только сейчас он осознал, как сильно хотел пить.       Тэхён отстранился. Откинулся затылком на спинку стула, капля воды упала на рубашку. Начался третий раунд. Комментаторы не замолкали ни на секунду — голоса накладывались друг на друга, спорили, перебивали, — но Тэхёну уже было сложно следить за событиями на экране. Слишком много движения. Слишком громко. Слишком душно.       — Чонгук стал агрессивнее. — Юнги эхом повторил чужую реплику, не оборачиваясь. Он уже встал и вернулся к столу.       — Неудивительно. После того как ему ткнули пальцем в глаз.       — Думаешь, это было лишним?       — Это не по правилам.       — Согласен. — Юнги убрал бутылку коньяка в прозрачный шкаф и бесшумно запер дверцу — стекло мягко встало в паз, щёлкнул замок. — А что говорит твоё чувство справедливости об ударе в кадык?       Тэхён открыл рот, чтобы ответить сразу — быстро, на автомате: Чонгук сделал это не специально. Но слова застряли, не дойдя до языка, потому что следом дошёл смысл. Он закрыл рот и молча уставился на Юнги.       Тот стоял к нему вполоборота и не смотрел, но Тэхён знал: он видит всё. И мастерски скрывает удовлетворение.       — Видишь ли, Чонгук всё-таки не совсем невинный бык на арене. — Юнги обернулся и опёрся поясницей о край стола. — Он вполне осведомлённый и даже профессиональный боец. Настолько матёрый, что ты даже не заметил, как он ударил Сана плечом в шею. Удобно. Всегда можно сказать, что вышло случайно. Но мы-то с тобой знаем, откуда у него такие привычки...       Тэхён почувствовал, как внутри поднимается горячая волна ярости.       — Поведение Чонгука в октагоне — результат влияния агрессивной среды, которую ты и подобные тебе создали. Единственная его цель — победить. Он наносит удар, потому что знает: если бы он не ударил в шею, ударили бы его. Он поставлен в условия, в которых играть по правилам просто невозможно.       Юнги выслушал, не перебивая. Кивнул с лёгкой, почти незаметной усмешкой.       — Отлично. Ты не думал переквалифицироваться в адвоката? Может быть, Чонгуку он скоро понадобится.       — А что насчёт тебя?       Юнги удивлённо посмотрел на него, будто не ожидал такой прыти.       — Думаешь, тебе не понадобится? После всего, что ты натворил?       Юнги развёл руками — уже привычный жест:       — Просвети меня, Ким Тэхён.       — Твоя клоунада уже надоела. — Голос Тэхёна сел, но он заставил его звучать ровно. — Как только я выйду отсюда — уж поверь, надолго ты на свободе не задержишься.       В комнате повисла тишина, нарушаемая шумом трансляции. Юнги долго всматривался в лицо Тэхёна. Затем уголок его рта дрогнул.       — Что ж, Ким Тэхён. — Он оттолкнулся от стола и шагнул ближе. — Видимо, мне нельзя выпускать тебя.       Тэхён почувствовал, как внутри всё ухнуло вниз, будто пол выдернули из-под ног. Внутренности похолодели, сжались в ледяной ком, и этот ком теперь лежал где-то под рёбрами, тяжёлый и неподвижный.       — Неужели Чонгук причинил настолько огромный вред, что ты готов стирать всё и всех на своём пути, лишь бы он исчез навсегда?       Юнги коротко качнул головой. Но что-то изменилось. Если до этого Тэхён чувствовал в нём сытую, ленивую расслабленность, то теперь Юнги оказался собранным и выпрямленным, как натянутая струна. Угроза Тэхёна, кажется, разозлила его.       — Нет. — Голос прозвучал спокойно. — Но чем дальше заходишь, тем выше риски и цена ошибки. Согласен?       Тэхён не ответил. Даже не моргнул. Юнги продолжил сам:       — Снежный ком. Одно событие тянет за собой другое: сорванные контракты, многомиллионные убытки, потеря спонсоров, удар по имиджу, смерть Джихо… Только всё начало налаживаться, и появился ты. Представь, какой переполох вызовет твоя статья. Сколько людей лишится работы. И всё придётся начинать заново.       Тэхён открыл рот, но с экрана донёсся глухой, тяжёлый удар, и он осёкся. Чонгук врезался в Сана всем телом и опрокинул его на землю. Канвас содрогнулся. Зажатый в углу клетки, Сан не смог оттолкнуться и встать — Чонгук тут же сдавил его собой. Крики сливались в разнородный шум.       Тэхён смотрел на экран, но взгляд его был расфокусированным. Он не следил за боем, а прокручивал в голове слова Юнги. Сорванные контракты. Убытки. Имидж. Смерть Джихо. Почему ты упомянул её?       Сан попытался закрыться, но Чонгук уже сидел сверху, занёс кулак и удары посыпались один за другим. Короткие, хлёсткие, безжалостные. Сан успел закрыть лицо своими предплечьями, но руки дрожали под градом ударов, кровь летела на настил.       Мысль оформилась не сразу. Она росла медленно, как трещина по стеклу, и Тэхён не подгонял её. Он сидел неподвижно, чувствуя, как в висках пульсирует кровь, и ждал, пока пазл сложится сам.       Юнги не планировал смерть Джихо.       Если бы он знал, если бы это было частью его сценария, он никогда не включил бы её в перечень провалов. Провалы это то, что идёт не по плану. То, что вредит делу. То, от чего он сам теряет контроль. Смерть Джихо была не предусмотрена. Она была сбоем.       На экране Чонгук остановился, как только таймер закончился. Поднялся, отошёл на шаг, и доктор бросился к Сану проверять, может ли тот продолжать. Толпа неодобрительно гудела, фаворит разочаровал их. Сан поднялся, стараясь вернуть себе не торжествующий, а хотя бы равнодушный вид. Но считать эмоции на его окровавленном лице было почти невозможно. Тэхён медленно перевёл взгляд на Юнги. Тот стоял у стола и смотрел на экран с выражением, которое Тэхён не мог расшифровать. Выудил из внутреннего кармана пиджака телефон и начал что-то быстро печатать.       — Почему ты упомянул смерть Джихо?       Юнги моргнул. Раз. Другой. Будто в глаз попала соринка.       — Ты перечислил события, которые пошатнули стабильность в компании. — Голос Тэхёна звучал тихо, почти задумчиво. — Сорванные контракты, убытки, всё то, что вам принес Чонгук. И смерть Джихо. Ты включил её в список того, что пошло не так. Того, чего ты не хотел.       Он подался вперёд, насколько позволяли наручники.       — Ты не знал, что он погибнет.       Брови Юнги взметнулись вверх. Между ними пролегла тонкая вертикальная складка. Острая, как порез. Маска дрогнула, и в этой трещине Тэхён впервые увидел не превосходство, а слабую, еле заметную тень. Растерянность.

🥊🥊🥊

Gesaffelstein — “Hellifornia”

      — Какой это раунд?       Чонгук выдохнул слова, почти не разжимая губ. Он даже не заметил телевизионную камеру перед собой — просто смотрел сквозь неё, в пустоту. Намджун механическими движениями протирал кровь с его лица. Полотенце было холодным и мокрым, пахло чем-то медицинским, и каждое прикосновение отдавалось в рассечённой брови ноющей болью.       — Третий закончился. Ещё два.       — У меня что-то звенит в ухе. Намджун вскинулся мгновенно. Бросил полотенце, обернулся за клетку и крикнул — резко, требовательно. Через несколько секунд перед Чонгуком возник человек в чёрной футболке с надписью «Medical assistant». Молодой, коротко стриженный, с непроницаемым лицом. В глаза ударил яркий свет — фонарик, — и Чонгук зажмурился. Пятно света двигалось, перескакивало с левого зрачка на правый, обжигало. Затем доктор заговорил. Три коротких вопроса:       — Как тебя зовут? Где ты находишься? Где я колю тебя? В предплечье возникла слабая колющая боль — игла или какой-то неврологический инструмент ткнулся в кожу, проверяя реакцию. Чонгук ответил на все три вопроса верно — слова выходили сами, без усилий, — но собственный голос звучал глухо, будто сквозь поролон. Будто между ним и миром проложили слой ваты.       — Всё нормально. — Катмен убрал фонарик, и Чонгук наконец смог разглядеть его лицо: скуластое, спокойное, с лёгким восточным акцентом в речи. — Защищай голову любой ценой, понятно?       На таймере оставалось шесть секунд. Чонгук кивнул.       Он уже начал подниматься, когда мужчина быстро наклонился к его уху. Движение было резким, но незаметным со стороны — никто за клеткой не увидел бы в нём ничего странного. Только то, что доктор склонился к бойцу перед продолжением боя.       Горячее дыхание коснулось уха. И следующие слова дошли до Чонгука чётко и ясно:       — Если хочешь, чтобы Тэхён вернулся домой целым, ты проиграешь этот бой. Чонгука коротко и резко толкнули в спину. Бой продолжается.       Он развернулся мгновенно, рука уже взлетела, чтобы схватить человека за шею, пальцы сжались в воздухе, но схватили пустоту. Парень уже шагнул за сетку, уже смешался с толпой персонала у края клетки.       Чонгук стоял, глядя ему вслед, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как звон в ухе превращается в набат, как кровь отливает от лица.       Он не успел.       Не успел — и следующее, что почувствовал, был взрыв боли в челюсти. Кость хрустнула, или ему показалось, но лицо мгновенно онемело, будто отсоединилось от черепа. Рот заполнился солью — кровь смешалась со слюной и капой, — и Чонгук обернулся, пытаясь найти цель, но голова уже летела назад от нового удара. Мощный, прямой, между глаз. Перед глазами вспыхнуло белым, потом красным.       Ноги потеряли опору. Он не понял, как оказался спиной на канвасе, — просто секунду назад стоял, а теперь смотрел в потолок, и свет прожекторов расплывался в мутные пятна. В голове всё ещё был туман, густой и вязкий, и происходящее казалось сном. Очень реалистичным сном, в котором боль чувствовалась по-настоящему.       Он сжал капу зубами до скрипа и боли в дёснах, и инстинктивно вскинул руки, закрывая голову. Вовремя. Локоть Сана обрушился сверху, целясь прямо в лоб, и пришёлся в предплечья. Электрический разряд прострелил позвоночник — от шеи до копчика, — и руки обмякли, но Чонгук сжал пальцами собственную голову, вцепился в неё, как в единственное, что ещё можно было спасти.       Мир окрасился в кроваво-красный. Каждый новый удар взрывался острой болью в голове, в теле, в костях. Он успевал лишь коротко вдохнуть, и следующий удар выбивал воздух обратно. Вдох. Удар. Пустота. Вдох. Удар. Пустота.       Где-то далеко, сквозь шум крови в ушах, он слышал рёв толпы и голос рефери. Слов он не разобрал, всё что имело значение это остаться в сознании. Любой ценой.       Вой толпы слился в один звук. Он перестал быть шумом трибун — он превратился в трель, в крик птицы. Громкий, пронзительный, голодный. Трещащий, как механическая игрушка.       Отдалённо знакомый.       «Это дронго?»       Тянущее чувство ностальгии взвыло в теле, и на мгновение слух исчез. Чонгук оглох. Ослеп. Провалился.       Он больше не чувствовал боли, он вообще ничего не чувствовал. Чонгук не знал, где кончались границы собственного тела. Ни пульса, ни температуры, ни давления канваса на позвоночник — всё исчезло, распалось на пиксели.       Невыносимая легкость, которую Чонгук никак не может подчинить себе.       Голос Тэхёна звучит в вакууме, заглушая всё собой. Он течёт низко, мягко, заполняет пространство, вытесняет остальные звуки, тянет Чонгука вниз — не в темноту, а в глубину, где тихо и ничего не болит.       Глаза Тэхёна.       Чонгук в жизни не видел глаз прекраснее. Они были потусторонними, тёмными, с золотистыми искрами у самого зрачка. Тэхён смотрел, и Чонгук чувствовал, что снова распадается на части.       Он тонул в них, как в первый раз. Как во второй. Как в каждый раз, когда Чонгук мог разглядеть эти искры. Это было похоже на падение в глубину с разбега: сначала страшно, потом спокойно, а в конце приходит осознание, что теперь ты дышишь под водой и воздух на поверхности тебе больше не нужен.       «Они очень громкие. Когда я ребёнком оставался на лето в Пусане, их трель будила меня каждое утро.»       Его волосы мокрые, но не от крови и пота, а от воды после душа. Капли ещё стекают по вискам, по шее, холодят разгорячённую кожу. Он чувствует, как Тэхён наклоняется ближе, сначала его дыхание у плеча, потом у изгиба шеи. Его пальцы касаются спины и чертят что-то на коже, то ли буквы, то ли узор. Его касания лёгкие, как пёрышко, но там, где они ложатся, тянется огненный след. Воздух вокруг влажный от пара, тропически густой, и тело в нём совсем лёгкое и невесомое.       «Они не просто крикливые. Дронго яростно защищают свою территорию. Даже если враг в десять раз больше.»       Собственный голос возникает в памяти. Чонгук хватается за обрывки воспоминаний, пытается удержать их, удержать его, но Тэхён не остаётся. Наваждение медленно, но неумолимо покидает его, как вода утекает сквозь пальцы. Птица снова кричит. Её крик превращается в скрежет тысячи шестерёнок, в заводной механизм, в лязг металла о металл.       Нет. Чонгук не отпустит его. Он не может отпустить его.       Его выкидывает наружу. Рефери склонился над ним и закрыл единственный источник света. Его силуэт нависал чёрным пятном. Где-то рядом, за границей видимости, Сан ждал — давал паузу, чтобы убедиться, что Чонгук может продолжать.       Чонгук включился мгновенно. Какой-то древний, первобытный механизм сработал раньше сознания. Он собрал все оставшиеся силы в один комок и с силой откинулся от земли. Рывок. Сан не позволил сбросить себя — вжал колени, навалился сверху, — и снова завёл руку для удара. Кулак пошёл вниз.       Чонгук поймал его. Пальцы сомкнулись на перчатке, сжались, вывернули.       — Сука.       — Не угадал.       Чонгук прошипел это сквозь капу, чувствуя, как слюна и кровь летят с губ. И отшвырнул от себя руки Сана. Удар Чонгука приземлился тому в ключицу. Ещё удар туда же. Чего бы это ни стоило, Чонгук не собирался быть забитым на земле. Он ловил удары телом, принимал их в грудину, в рёбра, но яростно отбивался. Бил в ответ в печень, в ключицы, в солнечное сплетение, чтобы Сан, измотанный болью, ослаб и выпустил его.       Толпа орала. Рефери кружил рядом — белые перчатки мелькали в поле зрения, но Чонгук не видел его. Где-то на таймере таяли секунды, но Чонгук не смотрел на таймер. Он смотрел только на Сана.       И не видел лица.       На его месте был центр его боли — сгусток всего, что разрушило его жизнь. Все, кто отобрал у него дружбу, опору, имя. Все, кто годами дёргал за нити, заставляя плясать под чужую музыку. А теперь они тянули лапы к единственному, кто держал его на поверхности. К тому, кто не позволял уйти ко дну. К самому дорогому, кто есть у Чонгука.       Он не позволит им отобрать Тэхёна.       Чонгук не позволит. Никому.       Хруст. Глухой, влажный треск — удар пришёлся точно в ухо, — и Сан замер. Вестибулярный аппарат отказал на долю секунды, мир перевернулся, и тело перестало понимать, где верх, а где низ. Этого хватило.       Чонгук выскользнул из-под него — резко, как змея, — и тело само бросилось вперёд, опережая мысль. Руки захлопнулись вокруг шеи Сана, сцепились в замок, и они оба провалились назад, на канвас. Сан был слишком дезориентирован, чтобы защищаться. Его руки взлетели, но не нашли цели — хватали воздух, скребли по перчаткам Чонгука, бессильно и слепо.       Чонгук прижался губами к его уху — мокрому, скользкому от пота и крови, — и процедил голосом, которого сам не узнал:       — Не смей.       Давление на шею усилилось. Сан захрипел, забился, но Чонгук держал крепко.       — Не смей отключаться. Ты должен продержаться до конца, ублюдок.       Каждое слово падало раздельно. Чонгук чувствовал пульс Сана под своими пальцами — частый, загнанный, бьющийся в панике. Нажать чуть сильнее, и Сан упадёт замертво. Но Чонгук намеренно держал его на самой грани. Оставлял ему ровно столько воздуха, сколько нужно, чтобы не отключиться. Чтобы в панике барахтаться на поверхности сознания.       Если они хотят, чтобы Сан победил, — Чонгук может это устроить. Он отдаст им победу. Но на своих условиях.       — Считай до пяти.       Чонгук перехватил собственную руку поудобнее, и Сан сдавленно замычал — низкий, утробный звук вибрацией прошёл сквозь предплечье.       — Считай, Сан.       Он ударил его коленом — коротко, под рёбра, — и Сан рвано выдохнул. Тело содрогнулось. Видимо, начал считать мысленно. Один. Два. Три. Чонгук слышал это не в словах, а судорожном отрывистом дыхании.       Гонг.       Рефери рванул к ним мгновенно, просунул руки между их телами, и Чонгук сам разжал пальцы. Отпустил. Сан вывалился из захвата и закашлялся, хватая воздух ртом, как выброшенная на берег рыба.       — Что происходит?!       Намджун оттолкнул оператора с дороги и навис над Чонгуком. Глаза его горели, но голос был взволнованным.       — Почему ты не финишировал его? Это был твой финал. Ты должен был дожать.       Чонгук покачал головой и взял протянутую бутылку. Он сделал два глотка и сплюнул на канвас.       — В последнем раунде тебе может не хватить... — Намджун осёкся.       — Не хватить сил? — Чонгук поднял глаза, и Намджун многозначительно промолчал. Ответ был в этом молчании. — Не могу объяснить. Просто поверь, что так нужно.       — Нужно кому? — Хосок быстрыми, механическими движениями вдавливал пакет со льдом в краснеющие синяки на рёбрах Чонгука. Холод впивался в кожу, гасил боль. — Букмекерский сектор бьётся в истерике...       Чонгук забрал пакет из его рук и прижал к груди сам. Лёд хрустнул под пальцами. Он посмотрел прямо на Намджуна и перешёл на корейский:       — Я думаю, что Тэхён у них.       — Нет. — Намджун мотнул головой резко, будто от удара.       — Да.       — С чего ты взял?       Намджун прошипел это, прикрывая рот рукой, чтобы камера не поймала лишнего. Оператор кружил рядом, пытаясь подобраться ближе, но Хосок загородил его спиной.       — Мне сказал кто-то из парней в чёрном. — Чонгук говорил сухо, без эмоций. — Если Сан отключится, я не знаю, что они сделают с Тэхёном.       Пауза. Намджун смотрел на него, и Чонгук видел на его лице не уверенность тренера, а растерянность человека, который столкнулся с тем, что не умеет контролировать.       — Ты дашь ему себя нокаутировать?       — Конечно нет. — Чонгук отнял лёд от груди и бросил пакет на стул. Вода растеклась по сиденью тёмным пятном. — Я просто позволю ему дожить до конца.

🖊️🖊️🖊️

      Абсолютного зла не существует.       Тэхён понял это именно сейчас, когда собранный, самоуверенный, человекоподобный робот перед ним завис. В его глазах метнулась эмоция, больше похожая на глюк, на сбой программы, и Тэхён, глядя на это, испугался сам.       Задней мыслью он слабо надеялся, что ошибся. Что Юнги правда всё спланировал, всё контролировал, держал всех за ниточки и дёргал когда вздумается, в угоду собственной воле. Это было бы страшно, но объяснимо. А если нет? Если никакого гениального злодея не существует? Кого он строил из себя, этот Мин Юнги? И в кого рисковал превратиться, когда его иллюзия трещала по швам?       Юнги швырнул телефон на полированную поверхность стола. Он нервно зачесал волосы назад, пальцы сжались на затылке, будто Юнги пытался удержать рассыпающиеся мысли. Прикрыл глаза. Потерялся в себе.       Впервые потерялся.       — Ты ничего не понимаешь, Тэхён.       Голос его стал тише, чем обычно, но снова спокойным. Однако слова прозвучали так, будто он убеждал не Тэхёна, а самого себя.       — Ты не планировал потерять бойца той ночью. — Тэхён не спрашивал, а озвучивал свои мысли. — Но зачем ты выпустил его на бой, если знал о диагнозе?       Тэхён видел, как ломается Юнги. Это был еле заметный процесс — как таяние ледника, как сдвиг барханов под дыханием ветра. Незаметно для нетренированного глаза. Юнги опустил руки и опёрся о стол; плечи чуть приподнялись, пиджак скосился в сторону, собрался в складки. Ткань натянулась на спине, обнажив линию позвоночника под ней.       — Я знал, что у Джихо аневризма. — Пауза. — Я не знал, что он умрёт от одного удара. Тэхён замер. Шумно втянул воздух и медленно отвёл глаза в сторону. В висках застучало.       — Так ты просто… не рассчитал риски?       — Просто? — Юнги усмехнулся, и тон его стал ядовитым, как прежде. — Если для тебя это «просто», то, конечно, так и есть.       Тэхён не верил услышанному. Мироустройство рушилось на глазах. Юнги, которого он считал расчетливым хищником, оказался обычным человеком, допустившим катастрофическую ошибку. А после этого начал закапывать её всё глубже, слой за слоем, чтобы никто не узнал.       — И на что ты надеялся? — Тэхён подался вперёд. — На травму, после которой Чонгук будет дисквалифицирован до конца жизни?       — Раскусил.       Юнги по привычке спрятал истинные эмоции за ироничным тоном, но выходило слишком дёргано. Тэхён нервно кусал губу. Откровенность Юнги означала одно: он не рассматривал возможность того, что Тэхён сможет поделиться с другими тем, что узнал.       — Это объясняет твою одержимость. — Голос Тэхёна стал тише. — Всю жизнь подчищаешь бардак, который сам же и устроил.       Юнги не отвечал. Его ответ ничего бы не изменил.       Тэхён с тихим ужасом сложил пазл до конца. Юнги планировал убрать Чонгука с помощью травмы Джихо, пренебрёг предостережением доктора, просчитался — и разрушил несколько жизней. Запустил лавину и теперь вынужден жить внутри неё. У него больше нет права на ошибку, и поэтому Юнги стал одержим Чонгуком. Он так болезненно хватается за любую утечку правды, уничтожает всё, что может разрушить шаткую конструкцию, которую он годами строил поверх своей вины. Своей оплошности.       Одной-единственной оплошности.       — Значит, теперь мы полностью откровенны друг с другом. — Голос Юнги, хоть и звучал доброжелательно, не обещал ничего хорошего. — Никаких секретов.       — Что дальше?       Челюсти Тэхёна напряглись так, что зубы скрипнули и говорить стало трудно. Каждое слово приходилось выталкивать.       — Ты знаешь обо мне так много... — Юнги шагнул ближе, и воздух вокруг него стал холоднее. — Что мне становится неуютно. Ты прав, мне приходится убирать беспорядок. Но в этом я добился определённого мастерства.       Он опустился рядом, в своё кресло, и закинул ногу на ногу. Кожаная обивка отозвалась глухим вздохом. Тэхён не стал всматриваться в его глаза — лживые, полные искусственного хладнокровия. Он смотрел прямо перед собой, на экран, где Чонгук всё ещё дрался за него.       — Я не отниму у тебя возможности досмотреть бой до конца. — Юнги поправил манжету, смахнул невидимую пылинку. — Но после я сделаю всё, чтобы ты исчез. Далеко и надолго.

🥊🥊🥊

      — Это финальный раунд. — Рефери раскинул руки между двумя бойцами. Голос его звучал достаточно громко. — Защищайте голову любой ценой и будьте уважительными друг к другу.       Как же. Иначе и быть не может.       Мингю скользнул рукой во внутренний карман пиджака, где вибрировал телефон, и поднёс трубку к уху.       — Дорогая, я не могу сейчас говорить. Я очень занят.       Он говорил спокойно, пока в двух метрах от него два окровавленных человека испепеляли друг друга взглядом. Воздух между ними дрожал от напряжения. Чонгук стоял неподвижно, только грудь тяжело вздымалась. Сан сплюнул кровь на канвас.       — Нет, я не забыл. Вечером я буду в Нью-Йорке...       Трибуны взорвались неодобрительным воем и свистом — кого-то из бойцов только что показали на экране, и толпа отреагировала бурно. Мингю поморщился и прижал динамик плотнее к уху.       — Конечно, сегодня вечером. О чём ты?       Рефери дал отмашку, но Сан не торопился бросаться в бой. Мингю проводил эту сцену рассеянным взглядом.       — Я смотрю, как мой друг детства получает по лицу. — Он говорил в микрофон, но смотрел на Чонгука. — Не переживай, это не в первый раз. Перезвоню тебе попозже, хорошо?       Чонгук дал Сану достаточно времени, но тот не сделал попытки ударить первым. Видимо, первый потерял терпение и поэтому в следующую секунду клетка прогнулась от рухнувшего в неё Сана.       — Люблю тебя. — Мингю инстинктивно отпрянул от ограды, — До завтра.       Он сбросил вызов и убрал телефон в карман. Пальцы чуть дрожали, и Мингю сжал руку в кулак, чтобы унять.       Он перевёл взгляд на Чонгука. Тот по какой-то причине не стал набрасываться сверху. Вместо этого отошёл назад, позволяя Сану встать. Просто отошёл, как будто давал ему фору.       Что за глупость?       Это не понравилось не только Мингю. Трибуны взорвались неодобрительным свистом и звук волной прокатился по арене, отразился от сводов, ударил в уши. Люди пришли за кровью, требовали её. Адреналин достиг пика, толпа хотела зрелища, нокаута, добивания, — а оба бойца отказывались дать им желаемое.       Мингю прищурился. Благоразумно откинулся на спинку пластикового стула, увеличивая расстояние между собой и клеткой.       Чонгук в это время широко развел руками, будто приглашая для удара. Корпус полностью раскрыт, ноль защиты. Сан выбросил руку вперёд, и Чонгук с лёгкостью оттолкнул его назад — просто толкнул в грудь, даже не ударил. Сан пошатнулся, запнулся о собственную ногу и чуть не потерял равновесие.       Трибуны опять свистели. Ещё бы. Кому такое понравится? Если видишь, что соперник выдохся, — закончи бой. Добей. А что вытворяет Чонгук?       Может, он тоже устал?       Не похоже. Мингю знал его слишком долго, чтобы поверить в такое.       Он обернулся туда, где сидел президент и несколько его приближённых. Джин слушал, как один из них что-то быстро нашёптывал ему на ухо — губы шевелились без остановки, — и его обычно лучезарное, довольное лицо стало каменным. Из него будто высосали всю жизненную силу. Сколько он потерял за четыре раунда? Мингю, наверное, не видел таких сумм никогда в жизни.       Вообще, Мингю не планировал задерживаться здесь надолго. Целых пять раундов. А ведь оба обещали закончить бой на десятой минуте. Он сверился с наручными часами и вздрогнул от вскриков раздавшихся слева. Поднял глаза.       Сан сжимал горло Чонгука предплечьем. Прижимал спиной к себе, давил изо всех сил. Люди неподалёку привстали со своих мест, чтобы рассмотреть получше, что происходит в противоположном углу октагона. Мингю поднял взгляд на огромный экран под потолком и усмехнулся.       Чонгук мог выглядеть как угодно — уставшим, измотанным, скучающим, — но точно не как человек, которому не хватает воздуха.       Сан вдавливал предплечье в его горло, мышцы на руках вздулись от напряжения, на лбу проступил пот, но эффект был нулевой. Если не умеешь душить людей, то и начинать не стоит. Чонгук не то что не задыхался, он даже не покраснел. Покорно лежал в захвате, не пытаясь высвободиться, будто переводил дух. А потом медленно, лениво поднял руку и посмотрел прямо в камеру.       И поднял большой палец вверх.       Какая наглость. Показное нахальство. Мингю будто снова двадцать лет, а Чонгуку не больше семнадцати.       Мингю проглотил смешок и глянул назад, где тренеры безуспешно пытались докричаться до Сана. Тот давил всё сильнее, но Чонгук просто лежал и ждал.       Если можешь выбраться из захвата — зачем лежишь? Зачем весь этот цирк?       Создавалось впечатление, что Чонгук получает удовольствие от происходящего. От того, что Сан выкладывается на полную, а он даже не запыхался. От того, что весь стадион видит эту беспомощность. После всего, что ему пришлось выслушивать в течении месяцев, Чонгук наконец смог оторваться на любимце Сокджина по полной.       Откуда только в нём столько самоконтроля, чтобы тянуть это унижение бесконечно? Раунд назад Чонгук выглядел как идущий на смерть, а теперь дурачится и доводит зрителей до истерики. Нет, что-то тут не так.       Мингю обвёл глазами вип-места, но не думал, что найдёт подсказку. Наверное, ответ на иррациональное поведение Чонгука лежит прямо перед ним, но Мингю слишком придирчив к деталям, чтобы увидеть его.       Он приблизился к клетке, опуская локти на колени.       В конце концов, Мингю не мнил себя срывателем покровов. Он всегда был лишь наблюдателем.

🖊️🖊️🖊️

      — Джентльмены, развивайте эту позицию, иначе мы продолжим бой с центра.       Чонгуку было всё равно, где закончится этот бой. В углу, в центре, у сетки — не имело значения. Но раз рефери настаивал, он подчинится. Тем более их объятия с Саном и правда затянулись.       Он просунул руку под его предплечьем и рванул от себя, высвобождаясь из неумелого захвата. Кожа скользнула по коже и Чонгук одним ударом локтя под рёбра отбросил Сана от себя. Тот согнулся на секунду — ровно настолько, чтобы Чонгук успел закинуть руку поперёк его шеи.       — Не умеешь — не берись.       Капа во рту мешала говорить, слова выходили смазанными, но Чонгук знал, что Сан всё понял. Тот дёрнулся, как от удара током.       — Пошёл к чёрту.       Сан резко ударил затылком назад и попал точно по нижней губе. Чонгук почувствовал, как зубы врезаются в мягкую ткань изнутри, как рот наполняется знакомым металлическим вкусом. Но он только тряхнул головой, сбрасывая боль, как собака сбрасывает воду.       — Я покажу тебе ещё раз. Попробуй запомнить.       Чонгук с силой поборол попытки Сана вылезти и снова нажал на горло. Мышцы под пальцами напряглись, затвердели, но Чонгук держал крепко. Рука сместилась выше — Сан бесконечно брыкался, пытался вжать его спиной в клетку, выкручивался, — и захват соскользнул с шеи на подбородок.       Ладно. Может, так даже лучше.       Теперь Чонгук сжимал не горло — челюсть. Сан сам превратил удушающий в болевой, и теперь Чонгук контролировал силу, чтобы не сломать ему нижнюю челюсть. Надави он чуть сильнее — и подвижный сустав пойдёт в сторону, вывихнется, и Сан останется без нижней части лица. Обычно в этот момент спортсмен сдаётся. Стучит по канвасу, по телу соперника, по чему угодно — только бы не остаться инвалидом.       Но Чонгук не давил сильнее. Держал ровно на грани с травмой. Сан терпел, и его дыхание стало частым и поверхностным, тело дрожало от напряжения, но он не сдавался.       — До конца ещё тридцать секунд. — Чонгук наклонился ближе к его уху, говорил почти       шёпотом. — Но для тебя, как для чемпиона, это полная хрень, правда?       Ответить Сан, по понятным причинам, не мог. И двинуться тоже боялся: дёрни Чонгук рукой — и блендер станет единственным кухонным прибором на долгие месяцы. Если не навсегда.       — Терпи, Сан. Ты должен победить.       Рефери кружил рядом — Чонгук чувствовал его присутствие краем сознания, видел белые перчатки, готовые вклиниться между ними в любую секунду. Чонгук отшвырнул бы и его тоже, если бы тот посмел.       — Ты сегодня должен стать чемпионом, понял?       Ему мерещилось, как кость прогибается под изгибом локтя. Совсем немного — и Сан умоется собственной кровью. А ведь он заслужил это. Заслужил он, и все, кто болеет за него, платит, смеётся над его шутками.       — Ты полный ноль, Сан. — Чонгук больше не шептал, в этом не было необходимости. Голос его звучал громко, хлёстко, и камеры ловили каждое слово. — Ты бы отдал свою челюсть за этот пояс, если бы был настоящим бойцом. Но ты боишься дёрнуться, поэтому ты полный ноль.       Осознание того, что он может заставить Сана заплатить за всё прямо сейчас, опьяняло. Надавить чуть сильнее — просто надавить, — и Сан треснет в его руках, как сухая ветка. Он заслужил это. Он сам это с собой сделал.       В ушах запищало — тонкий, пронзительный звук, — и Чонгук понял, что ещё секунда, и он переступит черту.       Повязка на руке пропиталась кровью. Чонгук до боли сжал зубы — челюсти сомкнулись так, что заныло в висках, — и выдохнул. Длинно, с присвистом, будто выпуская из лёгких не воздух, а яд.       Он отнял руки от чужого лица. Резко, рывком. И толкнул Сана вперёд, на канвас.       Тот отшатнулся и не сразу встал на ноги, и это вызвало новую волну гула. Трибуны ревели, но Чонгук не слышал их. Цифры таяли на таймере, и он рванул Сана за руку, врезался коленями по обе стороны от его торса, зафиксировал.       Кулак Сана пролетел мимо. Чонгук лишь слегка увернулся, даже не глядя.       — Где он?       Сан сдвинул брови — не осознавая, не понимая, — и Чонгук залепил ему отрезвляющий удар в челюсть. Короткий, хлёсткий, без замаха.       — Где Тэхён?       Пауза. Рефери мельтешил рядом, пытался вмешаться, но Чонгук игнорировал его. Пусть слышит. Пусть все слышат. Ему плевать.       — Место в обмен на пояс.       — Юнги... — Сан выдохнул, и у губ запузырилась кровь — розовая, пенистая. — Не называл адрес.       Чонгук замер. Кулак, занесённый над лицом Сана, не опустился. Что-то щёлкнуло внутри — не снаружи, а глубоко, в груди, — и он выключился. Не смог ударить. Как сломанный механический солдатик, сделал движение и застыл.       — Стоп. — Рефери толкнул его в сторону, и Чонгук не сопротивлялся.       Он поднялся. Медленно, тяжело, будто всё тело разом налилось свинцом. В ушах всё ещё звенело. Повязка на руке намокла насквозь.       — Поздравляю с поясом, чемпион.       С губ сорвалась капля крови — его собственной, — и упала на канвас, смешавшись с остальными.       Он не осознал, как оказался снаружи. Клетка осталась позади, но он не помнил, как вышел из неё. Не помнил, как отшвырнул протянутые микрофоны — они мелькнули где-то сбоку, упали, кто-то вскрикнул. Не помнил, кто и что было на пути. Тело двигалось само, на автопилоте, а глаза смотрели вперёд — в никуда, сквозь всё.       Костюмы смешались в чёрные пятна. Лица смазались, потеряли черты, превратились в размытые маски. Вспышки камер били по глазам — белые, режущие, — но Чонгук даже не щурился. В висках стучала кровь: глухо, набатно, заглушая всё остальное.       — Стой, Чонгук.       Голос смутно знакомый. Тонкий и назойливый, как жужжание комара над ухом. Чонгук отмахнулся, даже не глядя.       — Чонгук!       В плечи вцепились чужие пальцы и сжались, дёрнули назад. Чонгук с силой оттолкнул руку, развернулся, уже сжимая кулак, — и увидел перед собой Мингю.       — Ты понимаешь, куда идёшь? Совсем взбесился?       Чонгук проморгался. Лицо Мингю проступило из тумана, как будто воспоминание из прошлого.       — Я знаю, куда я иду.       Он попытался идти дальше, но путь снова перегородили: камеры, вспышки, лица — одинаково искажённые. Кто-то сунул микрофон под нос. Чонгук уже не различал, где люди, а где тени.       — Что он сказал тебе? — Мингю плечом оттеснил одного из операторов, даже не взглянув на него. — Чонгук!       Голос пробился сквозь шум. Он оказался ближе остальных, Мингю был рядом, шёл вплотную.       — Мне нужно к Юнги.       Как только он сказал это, Мингю обеими руками вцепился в его плечи. Хватка была жёсткой и Чонгук наконец остановился.       — Я знаю адрес.

🥊🥊🥊

      JMSN — “Bout it – Instrumental”

      — Будь добр, надень джинсы.       Чонгук натянул одежду нервными резкими движениями, не глядя. Мингю ловко маневрировал между машинами, руль плавно крутился в его руках.       — Откуда у тебя адрес?       — Несложно найти. Есть у него на странице, личный офис.       — Ты думаешь, он настолько кретин, чтобы держать Тэхёна в своём офисе?       — Я думаю, он не планировал, что ты поедешь забирать его оттуда.       Чонгук выдохнул и откинулся в сиденье. Смотреть на дорогу было невыносимо, каждый километр тянулся вечность. Тэхён был где-то там, и Чонгук ничего не мог сделать, пока они не приедут. Бессилие вытягивало его жилы, выворачивало наизнанку.       — А ты неплохо осведомлён о том, что он планировал. — процедил Чонгук.       Мингю не ответил. Машина перестроилась в левый ряд, короткое движение пальцев и поворотник щёлкнул.       — Мингю.       — Я работал с ним. Но недолго. — Он сказал это, не дожидаясь следующего вопроса. — И очень давно.       Чонгук шумно втянул воздух, хотелось выплюнуть самое последнее, самое гадкое оскорбление прямо в лицо. Но он резко отвернулся к окну. За стеклом пролетали огни, машины, чёрные силуэты домов. Чонгук ловил их взглядом, пока внутри всё дрожало от накопленной злости.       — Как ты мог? — Всё, что он смог выжать из себя, — Вернулся в компанию, после…       — Как ты мог уехать и молчать пять лет?       Это было сказано без вызова, даже с усталостью. Чонгук перевёл на него взгляд, но не увидел ничего нового.       — Ты серьёзно? — сказал Чонгук глухо. — Ты сам меня отправил.       — Разве я говорил тебе исчезнуть?       Чонгук не сразу понял, что стоит за этими словами. Почему Мингю вцепился взглядом в трассу перед собой и не хочет встречаться глазами с Чонгуком. Это, кажется, было его привычкой. Избегать взгляда, когда ему нужно сказать что-то искреннее.       — Ты... — Чонгук осёкся, не совсем веря в свою догадку. — Ты что, обиделся?       Мингю тихо усмехнулся, одними губами.       — Придурок.       — Ты имеешь совесть обижаться? — Чонгук не выдержал. — Ты хоть раз позвонил за все эти годы?       — А ты?       Чонгук открыл рот и закрыл. Ответа не было.       В салоне повисла тишина. Долгая. Только шины шуршали по асфальту да ветер посвистывал в приоткрытое окно. Салон пах кожей и табаком — должно быть, Мингю курил здесь до того, как забрать его.       — Ты не единственный, кто потерял друга. — Тон голоса изменился, теперь он больше не звучал как светская беседа. — Я пришёл на похороны один, Чонгук. Тело из морга выдают только близким родственникам, а родственников, как ты знаешь, у Джихо нет. Я стоял у ворот и ждал, пока кто-нибудь выйдет. Вышел только сотрудник похоронного бюро. Он спросил у меня, кто я. Я ответил, что друг. Он покачал головой и сказал, что моего имени в документах нет.       Чонгук смотрел на него. Мингю говорил, не отрывая глаз от дороги, и лицо его оставалось спокойным. Или пустым, лишенным эмоций.       — В список внесли только тебя, Чонгук. В конце концов, все знали что вы друзья, а я был просто менеджером. Я простоял там час. Потом сел в машину и уехал. Вот и все мои похороны.       — Мингю...       — Я поехал домой, — продолжал он, будто не слыша, — и понял, что мне некому позвонить. Ты уже уехал. Джихо… — Он осёкся, сглотнул. Кадык прошёл вверх-вниз. — В общем, в тот вечер я потерял обоих. И я не знал, что с этим делать. Остановился, застыл на несколько дней… Может, недель. Не помню. А потом я вернулся к работе. Это единственное, что у меня получалось.       Чонгук отвёл взгляд. Накрыл руками веки, пытаясь унять бьющийся в голове пульс. В ушах всё ещё звенело после боя, или это звенело осознание, пробивающееся сквозь годы боли и обиды.       — Я не решил, что тебе всё равно. — Мингю наконец повернул голову. — Но я не знал где ты. И не знал, есть ли смысл искать тебя. Чем больше проходило времени, тем меньше слов у меня оставалось. Что бы я тебе сказал? А ты мне?       Чонгук мельком глянул на него. Как когда-то близкий друг стал посторонним человеком? Это так странно: ведь они знали друг о друге всё, а в один момент стёрли. Чонгук возвращался мыслями к разрозненным воспоминаниям, не связанным друг с другом. В них они были друзьями, и Чонгук не мыслил своей жизни без Мингю. Не представлял, что однажды ему станет тошно произнести это имя вслух.       В приюте он помнил его мальчиком, который заговорил позже всех и вечно ходил в пыльной одежде — молчаливый, настороженный, с вечно сжатыми кулаками. В колледже Чонгук не протянул бы и семестра, если бы Мингю не разбирался с проблемами в деканате. Это он научил Джихо не бояться микрофонов и камер. Это он говорил, когда Чонгук не мог подобрать слова. Мингю всегда стоял рядом и спокойно, чётко произносил то, что Чонгук хотел, но не умел сказать.       Теперь всё казалось другой жизнью. Другой Чонгук. Другой Мингю. Другой Джихо.       — Я же правда отправлял тебе приглашение на свадьбу. — добавил Мингю как будто между делом.       Чонгук убрал руки и шумно выдохнул. Секунды таяли, и он не знал, сколько у него времени и есть ли оно вообще.       — Куда ты отправлял, если не знаешь мой адрес?       — Когда ты улетал, мы ведь договорились на аренду квартиры в Бронксе.       — Меня выставили в первый же день, как я туда приехал. Узнали в лицо.       — А. — Мингю помолчал, переваривая. — То есть... значит, и рождественские открытки ты не получал.       — Нет. Какие ещё открытки?       Мингю хмыкнул и покачал головой.       — Проехали.       — Я ценю... — Слова выходили неловко, будто Чонгук говорил что-то неестественное, на чужом языке. — Твою помощь.       Мингю не ответил, только еле заметно кивнул. Пальцы постучали по кожаной обивке руля — раз, другой, — красная стрелка спидометра мягко качнулась влево и задрожала.       — Что ты будешь делать, когда найдёшь его?       Чонгук задержал взгляд на своих руках. Он так и не стёр кровь с натёртых костяшек, и она растеклась и застыла между пальцами. Кое-где татуировки перекрывались рваными краями свежих царапин, ещё влажных по краям. Он попробовал сжать кулак и не смог до конца, кожа на костяшках натянулась и запульсировала болью.       — Рассказать тебе всё? — Чонгук глянул на него. — Гони быстрее.       — Я и так превысил всё, что мог.       — Значит, превысь ещё.       Мингю приподнял бровь. Двигатель загудел ниже и огни за окном слились в одну сплошную полосу.       Машина ещё не замерла до конца, а Чонгук уже дёрнул ручку двери. Слова Мингю, брошенные в спину, остались в салоне автомобиля, Чонгук их не расслышал, не обернулся, захлопнул дверь и шагнул под дождь.       Вода обрушилась на него стеной, и в первую же секунду промочила одежду до нитки. Но не смотря на это Чонгук всё равно различил блестящий зеркальный фасад впереди. Охрана у входа растерялась лишь на мгновение. Двое в тёмных костюмах переглянулись, один потянулся к рации, но Чонгуку хватило этого мгновения, чтобы толкнуть тяжёлую стеклянную дверь и войти. Мокрые следы ботинок отпечатались на ковре лобби.       — Сэр, у вас есть запись?       Девушка за стойкой администрации произнесла это неуверенно, и её глаза метнулись с лица Чонгука — рассечённая бровь, красные белки, — на его израненные руки. Чонгук уже открыл рот, чтобы сообщить ей, где и какая запись у него найдётся, но на его предплечье сомкнулись чужие пальцы.       — Пойдём со мной, парень. Ты выглядишь хреново.       Чонгук одним движением высвободил руку и качнулся назад:       — Мне нужен Мин Юнги. Прямо сейчас.       — Боюсь, он занят.       — Боюсь, ему придётся подвинуть свои дела.       — Завязывай. — Охранник протянул руку, чтобы схватить его за плечо, но Чонгук поймал его кисть и потянул вниз, перехватывая шею другой рукой. Движение вышло автоматически. Девушка за стойкой ахнула и схватилась за телефон. Охранник выбросил руки перед собой, пытаясь освободиться, и со стороны входа к ним уже быстрым шагом приближались ещё трое таких же, в служебных костюмах.       — Ты совсем кретин?!       — У меня сегодня плохой день. — Чонгук не душил, но держал достаточно крепко, чтобы тот не смог вырваться. Мышцы на руках дрожали от перенапряжения, пять раундов давали о себе знать, но хватка оставалась железной. — Поэтому просто покажите мне кабинет.       — Спокойно. Прекратите это.       Голос эхом прокатился откуда-то сверху, и Чонгук поднял голову.       По лестнице, скользя ладонью по перилам, быстро спускался человек. Лёгкий, почти танцующий шаг. Бледное лицо, острые скулы, и слишком спокойная для такой сцены улыбка. Чонгук где-то видел его раньше, но не мог вспомнить где.       — Зачем пугать бедную Чонён в конце рабочей недели? — Человек остановился на последней ступеньке и кивнул девушке за стойкой. — Чонён, отмени вызов полиции.       — Х-хорошо, мистер Мин.       Она быстро сняла трубку стационарного телефона и набрала номер. Слышно было, как на том конце линии что-то щёлкнуло. Человек перевёл взгляд на Чонгука. Улыбка стала чуть шире, но глаза остались холодными.       — Отпусти его. — Он говорил спокойно. — Я здесь. Ты ведь хотел меня видеть?       Чонгук разжал руки и охранник трепыхнулся, освобождаясь.       — Так это ты, — Чонгук окинул человека взглядом сверху вниз, — Уже и забыл, как ты испортил мне машину.       — Можем поговорить спокойно, наверху? — предложил Юнги, простирая руку к лестнице, и сам же первый обернулся к ней.       Чонгук несколько раз сжал и разжал кулак, и двинулся следом.

🔗🔗🔗

Swedish House Mafia — “Mafia”

      — Прости, я не ждал гостей, поэтому…       Юнги открыл дверь балкона. Лёгкие занавески бесшумно поднялись под дуновением ветра. Дождь перестал хлестать по окнам и теперь слегка накрапывал, разбиваясь о лужи редкими каплями.       Чонгук чувствовал, что его водят за нос, как ребёнка. Пусть он и не ожидал, что Юнги сразу распахнёт перед ним дверь и за ней окажется целый и невредимый Тэхён, но таскаться по лестницам и покорно ждать ему уже надоело. Каждая секунда ожидания отдавалась спазмами в теле.       — …Поэтому кофе не предложу.       — Ты проверяешь моё терпение на прочность? — Чонгук остановился на пороге. — Я не советую.       — Ты уже не на ринге, Чонгук.       — Я не в настроении болтать. Либо ты отвечаешь мне прямо, где Тэхён, либо мы решаем этот вопрос иначе.       — Не совсем понял тебя.       Чонгук пересёк комнату в один шаг. Юнги не успел отшатнуться — в следующую секунду он выдохнул от удара спиной о холодную стену. Глухой стук тела о бетон, короткий сдавленный выдох. Капли дождя с воротника отпечатались на светлой поверхности.       — Где Тэхён?       Чонгук сказал это спокойно и тихо, почти шёпотом, и вопрос встретил такой же взгляд. Темные немигающие глаза Юнги смотрели на него в упор, без тени страха.       — Я оставлю тебя в покое. Не спрошу больше ничего, хоть ты и должен мне ответить за многое. — Чонгук чувствовал, как дрожат мышцы на руках — не от слабости, от сдерживаемой силы. — Ты и сам понимаешь, Юнги. Ответь мне, где Тэхён. Я не хочу делать что-то необдуманное и непоправимое.       — Как благородно.       Юнги улыбнулся одними уголками губ, и Чонгук впечатал его в стену снова, сильнее. Затылок Юнги глухо стукнулся о бетон, и он раздражённо рыкнул, пряча гримасу боли.       — Хватит. Ты проебался по всем фронтам. Не ломай комедию.       — Ты так считаешь? — Юнги облизал губы. Кончик языка мелькнул и исчез. — Я бы сказал тебе, где Тэхён. Вот только не знаю.       Чонгук сдавил ткань пиджака в кулаках, и Юнги опустил взгляд на его побелевшие от напряжения костяшки, на разбитые пальцы, на засохшую кровь между ними. Искривлённые губы дёрнулись в усмешке, и Чонгук почувствовал, как его накрывает. Он мог бы стереть эту ухмылку одним ударом в печень, но сдержанно зашипел:       — Юнги, ты врёшь. А ложь заставляет меня нервничать.       — Не вру, Чонгук.       Юнги говорил равнодушно, будто его совсем не беспокоила сжимающая горло ткань рубашки. Он сам подался вперёд насколько позволяла хватка Чонгука, приблизил лицо и произнёс тише, по слогам:       — Я не знаю, где он.       Чонгук вдохнул полной грудью и посмотрел на Юнги сверху вниз. Медленно, очень медленно он сжал ворот ещё туже. Ткань впилась в горло, и Юнги закашлялся, дёрнул головой.       — Хорошо. — Юнги махнул руками в сдающемся жесте — Признаю́сь. Тэхён и правда был здесь.       Он говорил с доверительной интонацией, будто решил наконец быть честным.       — Я дал ему справедливый выбор. Первое: продолжить лезть не в своё дело и сесть в тюрьму за разглашение корпоративной тайны. Второе: вернуться в Нью-Йорк, получить новую работу и забыть навсегда обо мне, о Джихо, и… — он сделал крошечную паузу, — ну, разумеется, о тебе тоже.       Юнги сочувственно посмотрел на Чонгука.       — Тэхён — образованный человек. Вполне разумный. И он сделал соответствующий выбор.       Дождь за окном заполнил тишину мерным, убаюкивающим шорохом.       — Тебе, возможно, сейчас трудно делать логичные умозаключения. Я помогу. — Голос Юнги стал мягче. — Тэхён выбрал второе. А где он теперь… я и правда не знаю. Полагаю, в аэропорту?       Паузу заполнило только свистящее дыхание Юнги после кашля. Чонгук приподнял брови и оглядел бесстрастное лицо Юнги. Брови второго изогнулись в сочувственном выражении, а глаза блестели. Чонгук вдруг прыснул от смеха. Юнги усмехнулся в ответ. Как будто они по-дружески смеялись над общей шуткой.       Чонгук приоткрыл рот, толкнул язык за щеку и склонил голову набок, рассматривая его под новым углом.       — Ты лживая тварь.       Он произнёс это почти ласково, не повышая голоса. Так, будто сообщал что-то приятное.       — Думаешь, я поверю этому?       Юнги перестал улыбаться. Атмосфера изменилась сразу же.       — Поверишь. — так же умиротворённо и растягивая гласные сообщил Юнги, — Я понимаю, тебе должно быть сложно принять реальность. Но, Чонгук, ты что, правда думал, что Тэхён останется с таким как ты — неадекватным, неуравновешенным, жестоким животным?       Чонгук не сразу понял, что сделал. Руки разжались сами, и в следующее мгновение он с силой толкнул Юнги на промокший балкон. Тот пролетел несколько шагов, врезался спиной в перила и издал подобие короткого смеха — лающий, захлёбывающийся звук. Чонгук снова схватил его за плечо и прижал к металлическим поручням, заставив прогнуться назад.       Под ними простиралось несколько десятков этажей. Мокрый асфальт блестел внизу, отражая огни. Ветер рванул волосы, бросил в лицо горсть холодных капель.       — Хочешь, я угадаю, что будет дальше? — Юнги повысил голос, перекрывая шум улицы. Ветер трепал его рубашку, но он даже не пытался держаться за перила. — Ты докажешь мне, что я абсолютно прав.       — Сначала я узнаю правду. А что ты обо мне думаешь — мне наплевать.       Голос Чонгука сорвался на рычание. Он ждал хотя бы короткой вспышки испуга в глазах напротив. Дезориентации. Заикания. Призрака страха — хоть чего-то человеческого. Но Юнги как будто веселило происходящее. От начала и до конца, даже прижатый к перилам на высоте сотни метров, он смеялся Чонгуку в лицо. Сукин сын.       — Не узнаешь — и что? — Юнги вскинул брови и перехватил сжатые кулаки Чонгука у своей шеи. Пальцы у него были холодные и на удивление сильные. — Что тогда? Толкнёшь меня вниз? Убьёшь?       — Ты хочешь проверить?       — Я проверяю прямо сейчас! — Голос Юнги взлетел от возбуждения. — Я был не прав? Обидно, когда тебя называют животным? А кто ты, если не животное? Посмотри на себя, Чонгук! В крови! Избитый! С бешеным взглядом! Прижал меня к краю балкона!       Он почти сиял. Глаза горели, на его губах расцвела торжествующая усмешка.       — Ты — мечта, а не мужчина! И чего же не хватало Тэхёну? Как он мог бросить тебя, такую невинную жертву?!       Чонгук сжал ткань его рубашки так, что затрещали нитки. Но Юнги не остановился. Он подался вперёд сам, добровольно приблизил лицо к лицу Чонгука и выдохнул ему в лицо:       — Бедный Чонгук. Который никому никогда не желал зла. Не хотел сделать из Сана инвалида. Не хотел удушить меня в моём же офисе. Не хотел убивать Джихо!       Последние слова упали в тишину, как камень в воду. Ветер стих на секунду, и стало слышно, как далеко внизу заходится сирена — высокий, ужасно громкий визг, режущий слух.       Сирена не унималась. Она ввинчивалась в череп, и Чонгук сжал веки, борясь с внезапным приступом мигрени. Боль выстрелила в левый висок — острая, раскалённая, — и разлилась на весь череп, сжала металлическими прутьями. Перед глазами поплыли цветные пятна. Он ослабил хватку на рубашке Юнги, и в ту же секунду в грудь ему прилетел резкий толчок.       Чонгук отшатнулся назад — не из-за силы удара, а потому что потерял ориентацию в пространстве. Мир качнулся. Мокрый бетон под ногами стал зыбким, как палуба. Он глубоко вдохнул — воздух пах выхлопными газами и дождём, — тряхнул головой, сфокусировал взгляд.       Юнги стоял напротив и раздражённо оттряхивал смятую рубашку. Движения были резкими и злыми.       — Юнги. — Чонгук еле ворочал языком, но заставил себя говорить. — Ты ведь знал, что Джихо был обречён.       — Знал. — Юнги кивнул, но вышло дёргано, похоже на тик. — Теперь тебе легче? Проще жить, разделив свою вину с кем-то ещё?       — Подонок. Ты и все вы.       Чонгук снова сжал веки. Голова пульсировала, каждый удар сердца отдавался в висках нарастающей болью. Юнги снова пренебрежительно толкнул его, и теперь Чонгук оказался спиной к ограде. Поясница тут же промокла от соприкосновения с холодными, мокрыми от дождя перилами. Ткань прилипла к коже.       — Скажи это ещё раз. — Юнги склонил голову, заглядывая Чонгуку в глаза, как заглядывают в колодец. — Нет, скажи тысячу раз. Только кровь будет у тебя на руках. Смывай её, хоть кожу сдери — не отмоешься. Ты убийца. В этом вся твоя суть.       Чонгук стиснул зубы. Оперся руками о перила и его пальцы скользнули по мокрому металлу. Он поднял глаза и встретил безумный, отчаянный взгляд.       — Полегче, Юнги. — Голос прозвучал устало. — А то я начну думать, что ты убеждаешь не меня, а себя.       Юнги хлопнул в ладоши и громко засмеялся. Смех получился слишком громким для этого тесного балкона, слишком долгим, слишком отчаянным. Он отскочил от стен соседних зданий и вернулся эхом.       — Психопат, — сказал Юнги, отсмеявшись, и снова шагнул вперёд, сокращая дистанцию до минимума. В его глазах плясало что-то лихорадочное. — Мне никого убеждать не нужно. Это ты и твой возлюбленный всеми способами пытаетесь сделать из меня виноватого. Только выхлоп нулевой.       Он говорил быстро, глотая окончания, и Чонгук видел, как пульсирует жилка на его виске.       — Вы не понимаете одного. Даже если люди получат переписки, фотографии, да хоть устное признание в том, что я видел этот чёртов диагноз, — это ничего не изменит. Ничего.       Он ткнул пальцем в грудь Чонгука:       — Потому что удар...       — Удар! — Чонгук взорвался. Он коротким, резким толчком отбросил Юнги на шаг назад. — Юнги, блять, конечно, чёртов удар!       Боль снова прострелила висок, перед глазами поплыло, но Чонгук не остановился.       — У тебя в руках было доказательство, что Джихо нельзя участвовать в бою! — Он ударил себя кулаком в грудь, туда, где под мокрой тканью всё ещё горели синяки. — Но ты никому не сказал, и пустил его на верную смерть. Ты ведь должен был защищать его и других бойцов, это твоя работа. Чёрт, Юнги, ему ведь было всего девятнадцать лет. Девятнадцать!       Голос сорвался, и он сам не узнал себя. Хриплый звук, сломанный, идущий откуда-то из глубины живота. Чонгук отвернулся, чтобы не видеть его лицо, закрыл глаза на секунду, чтобы собрать себя по кусочкам.       — Ты прикрываешься моим ударом? — он продолжил через силу, — Хорошо придумал. Красиво. Только одна загвоздка, Юнги. В октагоне всегда бьют в голову. Всегда!       Голос его эхом разнёсся над пустым балконом. Дождь усилился, капли забарабанили по металлическим перилам.       — И ты знал, — выдохнул Чонгук уже тише. — Ты знал, что так будет. Ты знал и всё равно выпустил его.       Юнги стоял неподвижно. Капли дождя стекали по его вискам, по скулам, собирались в уголках губ. Его щека дёрнулась. Раз, другой.       — Чёрт, — выдохнул он, и это прозвучало не как ругательство, а как сдавленный стон.       Юнги приоткрыл рот, будто втягивая больше воздуха. Пригладил промокшие волосы, уперся руками в бёдра. Его взгляд блуждал по затуманенному городу, но вряд ли перед глазами он видел Лас-Вегас.       — Ты должен был отправить его в больницу и быть уволенным. — Юнги не смотрел на Чонгука, говорил на автомате, будто сам с собой, — Потерять лицензию и исчезнуть. Он не должен был...       — Что ты пытаешься мне сказать? — голос Чонгука стал ниже, глуше. — Что ты не понимал риски? Что не знал, чем это кончится?       Юнги молчал. Его молчание было исчерпывающим ответом.       Чонгук медленно покачал головой. Капли дождя срывались с его волос и падали на бетон.       — Ты конченый ублюдок, Юнги. — Он выдохнул это не как оскорбление — как диагноз. — Конченый.       — Заткнись. — Юнги поднял брови и произнёс на выдохе, приближаясь снова. В его голосе сочилась усталая, почти жалкая злость. — Закрой рот, понял? Я устал от тебя, Чонгук. Ты и Тэхён, вы как кость поперёк моего горла...       — Мешаем прятать твой беспорядок? — Чонгук вдруг почувствовал холод в районе живота — резкий, отрезвляющий. — Тебе это с рук не сойдёт, Юнги. Ты убил моего лучшего друга.       Мокрые волосы выбились из причёски Юнги. Он хмыкнул и опустил взгляд вниз. Чонгук сделал то же самое.       В его живот упиралось дуло пистолета. Металл холодил кожу даже сквозь мокрую ткань.       — Пусть будет так, Чонгук. — Юнги выдохнул это почти мирно, и что-то мягко щёлкнуло в его руке. — Я справлюсь с этим бременем. А тебя избавлю от лишних угрызений совести.       Чонгук медленно кивнул. Облизнул нижнюю губу. Капли дождя были гадкими на вкус, кисловатыми, с примесью бетонной пыли. Так же гадко, как от присутствия Юнги. Так же гадко, как от невозможности вдавить его лживые глаза поглубже в череп.       — Спасибо, Юнги. — Он произнёс это искренне, почти мягко. — Спасибо за великодушие.       — Никаких проблем, Чонгук.       — Только напоследок... одна маленькая просьба.       — Просьба? — Юнги приподнял бровь. — Что ж, только если совсем крохотная.       — Самая малость. — Чонгук улыбнулся и пожал плечами. — Улыбнись в камеру.       Юнги моргнул — раз, другой, — не улавливая сути. Чонгук аккуратно кивнул ему за плечо.       — Позади тебя, Мин Юнги.       Голос, полный звенящего спокойствия отдал команду со стороны балконной двери. Как будто реплика режиссёра, в которой ни тени волнения. Юнги медленно обернулся, не отнимая пистолета от тела Чонгука.       В проёме стояли двое. Собранный Мингю, и Тэхён. Чонгук почувствовал, как внутри отпускает тяжёлый тугой узел, шея расслабляется и легкие расправляются сами собой. Тэхён с немного растрёпанными волосами, синевой под глазами, бледный, но с острым и сосредоточенным взглядом. Его глаза сузились в каком-то хищном прищуре, губы слегка изогнулись выдавая напряжение. Чонгук, кажется влюбился в него снова.       — Вот сюда. — Мингю ткнул пальцем в объектив. — Будь добр.       Юнги обернулся и приподнял бровь. Чонгук слегка скривился — дуло надавило сильнее, и в этом месте, кажется, как раз наливался свежий синяк. Тупая боль растеклась под кожей.       — И ты правда думаешь, что я выпущу вас отсюда с этим видео?..       Слова Юнги прервались коротким выдохом. Хлёсткий удар пришёлся точно в челюсть и Юнги сначала расширил глаза, а затем согнулся пополам и осел на землю, как мешок с песком. Пистолет выпал из его пальцев и стукнулся о бетон.       Чонгук потряс кистью, стряхивая боль от разодранных костяшек. На них проступила свежая кровь.       — Чонгук! — Мингю развёл руками и бросился к осевшему Юнги, прижал пальцы к его шее.

Gigi Perez — "Chemistry"

      Адреналин, до этого позволивший зрению восстановиться и игнорировать мигрень, постепенно выветривался. Чонгук хотел сказать что-то Тэхёну, который уже шагнул к нему, уже протянул руку и залез пальцами под край футболки. — Я тоже скучал, лисёнок...       Тэхён шикнул и задрал ткань наверх. Окинул внимательным взглядом кожу — синяки, ссадины, старые шрамы и свежие гематомы, — затем аккуратно пригладил футболку обратно.       — С тобой всё в порядке? — Чонгук хотел дотронуться до него, но Тэхён перехватил его руки, сжал в своих. — Тэхён, если он тебя тронул...       — Нет. Никто меня не тронул.       Тэхён сжал его руки сильнее, потом поднёс к губам и прижался к тыльной стороне кисти. Губы были мягкими и тёплыми. Чонгук почувствовал это прикосновение где-то глубоко внутри.       — Чонгук, всё хорошо. Давай уйдём отсюда?       Перед глазами поплыло. Чонгук не заметил, как медленно оказался на коленях. Так странно, секунду назад стоял, а теперь бетон холодил ноги сквозь мокрую ткань. Тэхён тут же опустился рядом. Его руки переместились на шею Чонгука, потом на щёки — тёплые ладони легли на скулы, — и Чонгук почувствовал, как пространство сужается, тело горит, а перед глазами только лицо Тэхёна. Только его глаза. Только искры в них, которые дробились и расплывались.       — Чонгук, что с тобой?       Его голос донесся издалека, как эхо. Чонгук тряхнул головой, пытаясь поставить мозги на место, но от этого движения голову пронзило острой болью, как будто кто-то вогнал спицу в висок.       — Посмотри на меня. Пожалуйста.       Кажется, он терял зрение. Это происходило так быстро, что Чонгук не успел испугаться. Свет постепенно смешивал цвета, и искры в глазах Тэхёна превращались в пятна, в размытые золотые точки. Чонгук сжимал его тонкие пальцы, как единственное, что мог почувствовать. Он неосознанно искал в них опору, как будто падал и пытался ухватиться за что-то.       — Просто болит голова. — Чонгук сказал это тихо, потому что громкие слова заставляли череп крошиться от боли.       — Посмотри на меня.       Чонгук распахнул глаза из последних сил. Увидел лицо Тэхёна так близко, слишком близко, его раскрытые губы, встревоженный взгляд. Капли дождя на его щеках. — У тебя разные зрачки. — Голос Тэхёна дрогнул. — Не закрывай глаза, слышишь? Не закрывай.       Чонгук хотел бы сказать, что ради Тэхёна он сделает это — даже если это почти невозможно. Но язык не слушался, и слова так и остались мыслями. Он видел, как губы Тэхёна шевелятся — наверное, он звал его по имени, — но звук уже не доходил до сознания.       Через мгновение он провалился в тяжёлую, липкую темноту.

🖊️🖊️🖊️

      — Никаких больше вечеринок для тебя. Никаких.       Чонгук выдрал тонкие трубочки из носа. Поток воздуха из них раздражал и сушил слизистую — пришлось пару раз сморгнуть, чтобы избавиться от ощущения песка в носу. Он прищурился: яркий белый свет в палате резал глаза даже сквозь опущенные веки.       — Любимый, не мог бы ты выключить свет?       Тэхён вздохнул и встал, подходя к выключателю. Чонгук не мог не отметить про себя, что белый халат ему очень идёт. Сидит на плечах как-то по-особенному.       — Может, заберёшь этот халат себе? Я поправлюсь быстрее, если ты будешь ухаживать за мной в нём.       — Ещё пожелания?       — Так и быть, кроме халата можешь ничего не носить.       Свет наконец погас, и Чонгук с облегчением выдохнул. Веки перестало жечь. Дни здесь тянулись бесконечно — монотонные, белёсые, одинаковые — и единственное, что его радовало, это присутствие Тэхёна. И мысль, что за пределами больницы Тэхён теперь всегда будет рядом. Он опустил бортик кровати — тот громко треснул, лязгнул металл, — и протянул руку в приглашающем жесте.       — Тебе нельзя делать ничего, что повысит давление в голове. — Голос Тэхёна стал тише, когда он подошёл ближе.       В полутьме Чонгук всё же поймал его руку и переплёл их пальцы. Огладил большим пальцем тыльную сторону, кожа была нежной и тёплой. Он приблизился и замер, прижимаясь губами к костяшкам. Тэхён чуть склонился, и Чонгук снова почувствовал этот аромат, от которого внутри всё сворачивалось в тугой, тёплый узел. Как хотелось потянуть его за руку, прижать к себе и зарыться носом в мягкие каштановые волосы. Чонгук хотел этого больше всего на свете — просто быть ближе. Он сжал веки и застонал в руку Тэхёна.       — Я больше не могу. — Голос прозвучал глухо, сдавленно. — Забери меня отсюда.       — У тебя ушиб мозга, Чонгук. Я не заберу тебя, пока не буду уверен, что ты восстановился.       Тэхён смягчился и погладил большим пальцем его запястье — по тонкой коже, там, где ровно стучал пульс. Чонгук почувствовал это прикосновение всем телом.       — Потерпи ещё немного.       — Я уйду сам.       — Конечно. — Тэхён улыбнулся и опустился на край кровати. — Чтобы тебя снова привязали к кровати?       Чонгук разочарованно выдохнул и прикрыл глаза. Ресницы подрагивали.       — Эта больница не удержит меня.       Он услышал, как Тэхён тихо смеётся, и по телу пробежали мурашки от этого уютного звука. Тихое «подвинься» — и скоро Чонгук с облегчением и внутренним ликованием почувствовал, как Тэхён прижимается к нему. Тёплое тело, мягкая ткань халата, знакомый запах. Чонгук наконец позволил себе расслабиться и уткнулся носом в макушку Тэхёна. Внутри взрывались фейерверки.       Он позволил себе прижаться губами к шее и закрыл глаза. Его рука скользнула вниз, оттолкнула край халата, и он осторожно коснулся оголённой полоски кожи над краем брюк. Тэхён не дрогнул, но Чонгук всё равно спросил тихо, над самым ухом:       — Тебе не холодно?       Они делили одну подушку. Ткань тихо шелохнулась под движением Тэхёна — он обернулся, и места между ними почти не осталось. Его глаза смотрели снизу, с той самой глубиной, в которой Чонгук тонул каждый раз. Тэхён провёл руку Чонгука от своего живота наверх, медленно, и поцеловал запястье.       — Мне нельзя делать ничего, что повысит давление. — Чонгук выдохнул это шёпотом, почти беззвучно.       Тэхён поцеловал его. Губы невесомо и нежно опустились на уголок рта и он отстранился, насколько это было возможно на узкой больничной кровати.       — Тогда попробуй расслабиться. — Такой же шёпот, прямо в губы. Чонгук двинулся к нему и накрыл его губы своими. Он целовал долго, задерживаясь на губах, почти не отрываясь, — узнавал заново, вспоминал вкус, вспоминал тепло, вспоминал, как это бывает, когда не нужно никуда бежать. В этот момент тело теряло вес. Он гладил плечи, спину, чувствовал, как Тэхён прижимается ближе, как его ладони ложатся на лопатки. Чонгук никогда не желал ничего большего, чем то, что чувствовал сейчас. Он хотел бы остановить этот момент — заморозить, запечатлеть навсегда, остаться здесь, в этой тесноте, чувствуя дыхание и тепло Тэхёна. Он просунул руку между ним и матрасом и прижался ещё ближе. Нос скользнул по щеке Тэхёна, и тот оставил призрак поцелуя на скуле. Чонгука пробило глубокой, нежной судорогой. Он выдохнул, уткнувшись лицом в изгиб шеи Тэхёна, и замер.       Несколько мгновений, или несколько часов они лежали рядом. Время текло иначе: то растягивалось, то сжималось в точку. Чонгук положил подбородок на плечо Тэхёна и чувствовал, как реальность плывёт и собирается заново. Ничего не имело значения. Совсем ничего — кроме тёплого тела рядом и тихого дыхания над ухом.       Он учился жить по-другому, и его новая жизнь началась здесь — в одноместной палате для больных с черепно-мозговой травмой.       Он очнулся неделю назад. Открыл глаза и увидел Тэхёна. И в тот же миг сжимающее чувство собственной ничтожности отпустило — просто разжало пальцы и испарилось, как не было. Тяжесть, боль, вина — всё исчезло. Сначала Чонгуку было не по себе, будто он не знал, как жить без них. Он сросся со своим клеймом, сросся кожей, и казалось, что без него он потеряет часть себя. Кто такой Чон Чонгук без груза пятилетней давности и невидимых пятен крови на руках?       Первые ночи ему всё ещё снился Джихо. Но теперь он не обращался в демона, не тянул к нему почерневшие руки и не истязал мучительными криками. Джихо не был демоном. Он был учеником старшей школы, который пропускал учёбу и бежал вместе с Чонгуком на побережье, чтобы научиться плавать. Он был лучшим спортсменом в своей школе, но у него всё никак не получалось выравнивать дыхание с ударами, и от этого он злился и смеялся одновременно. В своих снах Чонгук наконец увидел друга, а не оболочку. Он почти забыл, что Джихо был живым человеком — с привычками, с мечтами и заразительным смехом. Каждый виновник понёс наказание. Он попрощался по-настоящему.       Проснувшись утром в неудобной узкой кровати, он обнаружил, что его привязали к бортикам. Ночью он пытался уйти из палаты, так ему сказали медсестры. Больше сны с Джихо не повторялись, но Чонгук много думал. Память не исчезла, но боли больше не было.       И что теперь — вместо боли и вины?       Чонгук прижал Тэхёна ближе к себе. Голова налилась приятной, спокойной тяжестью. Оказывается, можно жить в мире со своим прошлым. Он и не догадывался. Можно жить в мире с собой. Он всё ещё немного вздрагивал от этой мысли, и иногда горло перехватывало от того, что он слишком счастлив, слишком спокоен. Заслужил ли Чонгук спокойствие?       Но Тэхён медленно, сонно пропускал пальцы сквозь пряди его волос, и говорил:       — Чонгук. Ты не один.       И становилось легче.       Чонгук учился жить по-новому. И не понимал, как мог вообще жить иначе?       Что-то пиликнуло. Звук настойчиво повторился — раз, другой, третий. Тэхён двинулся в его объятиях, шумно выдохнул и приподнялся на локте. Чонгук выпустил его, не раскрывая глаз.       — Алло…       Голос Тэхёна звучал немного хрипло. Наверное, они оба успели задремать. Несколько секунд он молчал, и Чонгук уже начал проваливаться обратно в вязкий сон, но голос Тэхёна вернул его в реальность.       — Подождите… Это подтверждённая информация? Потому что я скажу ему прямо сейчас. Боже, это отличные новости!       Чонгук почувствовал, как его трясут за плечо, и лениво открыл один глаз.       Тэхён сбросил звонок, и Чонгук сразу же потянул его обратно к себе.       — Чонгук, они отдали тебе титул! — Тэхён говорил с восторгом, обхватывая его лицо ладонями. — Ты понял? Компания рассмотрела все документы дела, и они решили…       Чонгук притянул его к себе и коротко поцеловал в губы, слегка заглушая поток слов. Губы были сладкими и горячими со сна.       — Они присудят… — Тэхён успевал говорить между поцелуями, — тебе твой пояс… Ты снова трёхкратный чемпион…       Наконец он перестал бороться и обнял Чонгука за шею. Поцелуй вышел долгий, тягучий и сонный, немного смазанный. Тэхён нетерпеливо оторвался и тряхнул его за плечи:       — Чонгук! — Он заглянул ему в глаза с какой-то детской радостью. — Ты ведь рад?       Чонгук посмотрел на него: взъерошенные волосы, на щеке отпечаток подушки, он погладил его большим пальцем. Солнце из окна падало на подушку, и в его свете плавали пылинки.       — Я абсолютно счастлив.       Он выдохнул эти слова и улыбнулся, затягивая Тэхёна в новый поцелуй.

📰📰📰

      «...Я мог бы рассказать многое о Чон Чонгуке — не как о спортсмене, чемпионе или легенде. А как о человеке.       Мне повезло увидеть его настоящее лицо раньше всех, не в заголовках, не в сводках боёв, а вживую.       Когда-то он был символом победы. Потом стал синонимом трагедии. Его имя, произнесённое шёпотом, превратилось в клеймо, и за пределами клетки у него почти не осталось жизни. Но несмотря на предательство системы, на попытки вычеркнуть его, несмотря на боль — он остался человеком.       Чон Чонгук не призрак. Не раненый бык. Не холодное оружие. Он человек, которого пыталась стереть огромная корпорация — и не справилась. Он самый живой, самый самоотверженный и сильный человек из всех, кого я знаю.       Чон Чонгук — это история, которую невозможно переписать. История о хаосе, насилии, потере контроля и одновременно о бешеной внутренней энергии, которая толкает человека вперёд, даже когда он почти полностью разрушен. История о том, что можно пройти через ад и остаться собой. История о том, что даже после самой долгой ночи наступает утро.       Я знаю это точно. Я видел его лицо, когда это утро наступило.»

— Ким Тэхён, специально для Reuters

(2025)