Тавромахия

      Чонгук не тренируется за день до боя.       Так было всегда. Не ритуал — скорее привычка, въевшаяся в кровь. Если вернуться назад, в собственные двадцать лет, он был бы сейчас в клубе. Отмечал победу заранее, хотя это считалось плохой приметой. Но ему было плевать, в приметы Чонгук не верил.       Перебирая в памяти свои шестнадцать соревнований, Чонгук не нашёл ни одного вечера, который провёл бы в одиночестве.       Сегодня он выбрал юг Лас-Вегаса. Спортивный клуб ещё не открылся, и до десяти утра Чонгук здесь единственный посетитель. Он, охранник, дремлющий под тихо бубнящий телевизор, да куда-то исчезнувший уборщик. Хорошее место, чтобы привести голову в порядок и тренироваться без камеры, тычущей в лицо.       Намджуну он ничего не объяснял — тот и так понимал. Или сделал вид, что понимал. Всё-таки желание сорваться и уехать на край штата уж слишком похоже на первые симптомы психопатии, склонность к скитаниям и всё такое прочее.       Чонгук поймал себя на мысли, что в третий раз перематывает бинты на руке. И в третий раз понял: он не знает, что делает. Не понимает, почему больше не чувствует злости, не чувствует предстартовой дрожи. Желание свернуть Сану шею оказалось реактивным и исчезло. Перематывая в голове его слова, Чонгук не чувствовал ярости. Или обиды. Вообще ничего.       Бинты ложились на ладонь туго, ровно, привычно. Тело всё ещё знало, как правильно, — в то время как разум отказывался даже формулировать вопрос.       Разве это не в его характере?       Чонгук помнит то чувство, когда изнутри разрывает от несправедливости, когда от одного снисходительного взгляда кровь кипит, а эмоции выплёскиваются через край. Когда лишь от намёка на неуважение срывает крышу, глаза затягивает пеленой, и уже не важно, кто окажется рядом.       Где это всё?       Чонгук больше не чувствует подобного. Даже на конференции он готовился сдавить собственную суть в кулак, сжаться и не позволить себе взорваться. Но ни одно слово не дошло до него. Ему было неприятно. Ему было дискомфортно. И всё.       Почему спустя пять лет его ненависть не выплеснулась через край? Почему она не накрыла его и всех, кто по неосторожности оказался рядом?       Он ждал этого. Честно говоря, он хотел этого.       Теперь не хочет.       Почему?       Во всём виноват Тэхён.       Единственный вывод, к которому Чонгук смог прийти.       Что должно было произойти после их встречи в казино? Он должен был потерять себя окончательно. Потому что Тэхён показал ему тех, кто виновен во всех его бедах, — а годами накопленная ненависть и вина обязаны были выплеснуться на них. Вместо этого он безропотно принял всё, что ему предложил Тэхён, и ничего в Чонгуке не вздыбилось против этого решения.        Он не думал о том, что завтра должна восстановиться справедливость. Чонгук ждал, что завтра он сможет вернуться в Нью-Йорк. Вместе с Тэхёном.        Улей мыслей в голове вымер. Чонгук ослабил бинты на руке, подумал, и размотал запястье. Затем медленным движением начал заново.       Предал ли он себя отсутствием ненависти? Или он предал Джихо второй раз?        Нет. Он не мог его предать — иначе вообще не приезжал бы сюда. Он сделал и сделает всё, чтобы освобождение от вины стало освобождением и для Джихо. Пусть и настолько поздно. Но теперь это желание не пронизано судорожной яростью.       Оно спокойное.       Чонгук больше не хочет быть один. Это удивительное откровение для человека который несколько лет настолько боялся душевной боли что лишал себя даже возможности впустить кого-то в свою жизнь. Одиночество — это плата за контроль. Нельзя истечь кровью, если не давать никому ножа. Только с Тэхёном его установки рассыпались в пыль, значит, на самом деле они никогда и не работали, а просто ждали правильного человека. «Правильный человек», такое унылое и плоское описание для всего, что чувствует Чонгук.        Он подумал о Тэхёне, с которым расстался утром. Его каштановые волосы отросли и разметались на закрытых веках — мягкие, чуть влажные после душа, пахнущие чем-то простым и тёплым. Чонгук тогда аккуратно убрал челку, чтобы кончики не щекотали кожу. Он подумал о его белой рубашке, о том, как она сидела на плечах, как расстёгивалась под его собственными пальцами. О порвавшейся цепочке на шее, тонкой, почти невесомой. Интересно, она так же лежит в лобби отеля, никем не подобранная? И справедливо ли вообще Чонгук поступил?       Погодите.       Кто вообще говорит о справедливости? Справедливость — это конструкция для тех, у кого есть время на мораль. Для тех, кто может позволить себе роскошь раскладывать поступки по полочкам: это правильно, это неправильно. Чонгук никогда не был таким. Он всегда действовал на импульсе — на ярости, на жажде крови, на желании доказать. А теперь, когда ярость ушла, он пытается подобрать ей замену и натыкается на пустоту, в которой эхом отдаётся одно имя.       От справедливости ничего не останется, как только Чонгук тронется головой. Он слишком хорошо это знает. Слишком хорошо помнит, как хорошие намерения выстилали дорогу туда, где не осталось ни дороги, ни намерений, ни его самого. Надоело играть в справедливость, вину и другой бред — для этого больше нет места.              Да, Чонгук хотел этого мужчину так, что заодно хотел и его рубашку, и ремень, и цепочку на шее. Всё было единым: запах кожи, хруст ткани под пальцами, металл, который звенел, когда Чонгук тянул его на себя. Всё это было Тэхёном. И Чонгук хотел его целиком, без остатка.       Так что тут несправедливого?       В душе у Чонгука не осталось ни щели, ни тёмного угла, где могла бы притаиться ярость, готовая вырваться наружу. Тэхён заполнил собой всё, и его оказалось достаточно, чтобы ненависть, которую Чонгук носил в себе годами, съёжилась до размеров потерявшей значение мелочи.       Это странно, и слегка тревожно, потому что без своей боли он не знает, кто он такой. Но Чонгук научится жить с любовью вместо ненависти, хоть это и непривычно.       И главное, что Тэхён теперь будет рядом.               — Нужна помощь, чемпион?       Чонгук не решил, что более неожиданно: услышать такой бодрый голос в восемь утра или слово «чемпион». Спортзал до этого момента казался вымершим, охранник за стеклянной дверью давно переключился с телевизора на собственный храп. Чонгук успел привыкнуть, что он здесь один.       На него смотрел смуглый подросток, высокий и худощавый — что вполне естественно для мальчиков в его возрасте, которые внезапно набирают рост, но не вес. Локти острые, ключицы выпирают из-под растянутой футболки — он казался нескладным, собранным из деталей, которые выросли слишком быстро. Но глаза у него были живые, с той нагловатой искрой, которая бывает только у тех, кто ещё не научился бояться мира.       — Ты меня знаешь?       Мальчик громко фыркнул, с вызовом, но без агрессии. Это был скорее смешок человека, которому только что задали самый глупый вопрос в мире.       — Ты серьёзно? — он запрыгнул на серый настил одним лёгким движением, как молодой кот. — Тебя все знают. Ты же легенда, Чон Чонгук.       Он сказал это так, будто объяснял очевидное: что снег белый, а вода мокрая. Без трепета, без подобострастия. Просто констатировал факт, от которого Чонгук сам давно устал, но в устах этого подростка он почему-то не бесил.       — Так, помочь?       Мальчик кивнул на бинты — на ту руку, которую Чонгук уже размотал. Тот немного улыбнулся и кивнул.       Сам не зная почему. Может, потому что причин отказать не было.       — Как тебя зовут?       — Джахи.       Подросток быстро и ловко перемотал одну руку. Оторвав этикетку зубами, наклеил защитный стикер на костяшки. Чонгук заметил, как ловко Джахи натягивает бинт, регулируя натяжение, как проверяет, не пережата ли кисть. Понятно было, что делает он это не в первый раз.       — А ты не должен быть в школе?       Джахи усмехнулся, не поднимая головы:       — Отстранили от занятий. Поэтому помогаю дяде по утрам здесь. И он взамен разрешает мне молотить по груше, когда работы нет.       — И часто тебя отстраняют? — Чонгук наблюдал за его цепкими пальцами с обкусанными ногтями.       — Достаточно, — Джахи поднял глаза, и в них мелькнул огонёк. Он проверял, как Чонгук отреагирует  — За драки.       — Понятно. Нотации читать не буду, но и похвалы не жди.       Джахи засмеялся, раскладывая бинт на коленке, перед тем как приняться за вторую руку.       — А ты почему здесь? У тебя же бой сегодня ночью. Нормальные люди отдыхают.       Чонгук хотел ответить что-то дежурное про разминку. Но под взглядом живых, ничего не просящих глаз почему-то не захотелось врать. Или даже говорить полуправду.       — Не спится, — сказал он просто. — Думаю много.       — Ты какой-то спокойный, — сказал Джахи. — Я думал, бойцы перед боем злые бывают.       — Бывают.       — А ты нет?       Чонгук недолго помолчал.       — Может, просто больше не вижу смысла злиться.       — Мой дядя говорит, что злость это топливо. Что без неё в клетке делать нечего.       — В чём-то он прав, — Чонгук испытал чувство дежавю, как будто уже слышал эти слова. — Только на таком топливе далеко не уедешь. Либо заглохнешь, либо подорвёшься. Нужно искать топливо понадежнее.       Джахи поднял голову. В его тёмных глазах отражался тусклый свет утреннего Лас-Вегаса, пробивающийся сквозь высокие окна спортзала.       — А у тебя какое?       Чонгук хотел сказать: «Не знаю». Хотел отшутиться или закрыть тему, как он делал всегда, но ложь застряла в горле.       — Другое, — сказал он наконец. — Кажется, теперь у меня другое.       Джахи кивнул так, будто это было самым логичным объяснением в мире. Хотя, Чонгук не думал, что подросток мог бы его понять. Тот закончил со второй рукой, отступил на шаг, оценивая свою работу.       — Готово. Сжимай-разжимай.       Чонгук послушался. Бинты легли идеально — в меру туго, не сковывая движение.       — Хорошо, — сказал он. — Спасибо.       — Не за что, — Джахи уже смотрел в сторону боксёрской груши, и Чонгук видел, как его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, как напрягаются мышцы плеч.       Он снова увидел в глазах у Джахи какое-то движение. Может быть, надежда. Может быть, вопрос. Может быть, история, которую Джахи пока не готов рассказать, но ужасно хочет, чтобы кто-то спросил.       Чонгук подошёл к груше и поправил её на цепях чуть ниже, чтобы Джахи не пришлось тянуться.       А потом кивнул:       — Покажешь, чему тебя дядя учит?       Улыбка Джахи была похожа на рассвет, неожиданная, яркая, обещающая день, который ещё не испорчен ничьими решениями.

🖊️🖊️🖊️

       Тэхён медленно вздохнул, когда перед ним распахнулся старый шкаф. В воздухе дрогнули пылинки, подсвеченные тусклым утренним светом. Полки до самого потолка были завалены выцветшими толстыми папками — казалось, рыться здесь придётся до следующего года.       — Вы храните так много снимков? — спросил он, подавив приступ кашля: пыль, кажется, попала в нос. — Настолько часто встречались интересные случаи?       — А, нет, — доктор рассмеялся и указал на самую нижнюю полку. — То, что Вам может быть полезно, только внизу. Остальное — монографии, документы и прочая ерунда.       Тэхён хотел обрадоваться, но даже если исключить две трети содержимого шкафа, перед ним всё равно оставалось несколько десятков толстых папок.       Имён на снимках не было — только дата исследования, пол и возраст пациента.       — Я заварю ещё чайку, — доктор исчез из гостиной.       Тэхён машинально отряхнул брюки и опустился на корточки. Вытащил первую папку, взял первый плотный глянцевый лист и поднял его над головой, разглядывая в свете лампы. На просвет проступил белый ободок черепа, серые пятна полушарий и белое мутное пятно прямо посередине — сантиметров на пять в диаметре. Внизу от руки было выведено: «ж, 68 л., уч. геморр-го пропит. в стволе ГМ». Дата не подходила: снимок совсем старый, из начала десятых. Тэхён отложил его в сторону и взялся за следующий. Снова пятно, поменьше, в левом полушарии.       Он перебирал снимки в папке. К тридцатому у него заболели глаза, напряжение засело где-то за переносицей, заставляя щуриться.       Доктор рассказывал подробности своей жизни, сидя в кресле. Тэхён время от времени понимающе мычал, чтобы не показаться грубым. Впрочем, профессору, кажется, уже было всё равно, слушают его или нет, он просто издавал нескончаемый монотонный поток мыслей и сам иногда посмеивался над собственными шутками. Так даже проще: Тэхёну не приходилось развлекать его и одновременно расшифровывать почерк на снимках. Голос доктора лился где-то на периферии сознания, не требуя ответа, не ожидая реакции, и это позволяло Тэхёну сосредоточиться на деле, не чувствуя себя невежливым.       Спустя некоторое время он уже научился различать ишемию и геморрагию. В голове сама собой выстроилась система: чёрные пятна — мимо, у Джихо была кровь в голове, значит, нужно искать только снимки с ярко-белыми.                                Геморрагическое пропитывание выглядело на снимках так, словно кто-то разлил молоко на серое вещество, оно плотное, ровное, не смешивающееся с фоном. И скорее всего, поражение должно было быть большим по диаметру раз смерть наступила в течение суток. Снимки с небольшими полями, меньше трёх сантиметров, он тоже сразу отправлял в стопку с «неподходящими». Рука двигалась автоматически: взять, посмотреть на дату, оценить размер пятна, отложить вправо или влево. Глаза скользили по строчкам, выхватывая нужные цифры, не задерживаясь на них.       Вторую папку Тэхён одолел намного быстрее, чем первую. Пальцы привыкли к плотной глянцевой поверхности, глаза научились выхватывать нужные детали за секунду.        Клейндорфер тем временем рассказывал о том, как хреново организована научная работа в Америке, и как его расстраивает низкий интерес студентов к исследованиям. Тэхён соглашался, кивал в такт словам, а про себя думал, что если исследования — это бесконечное перебирание историй болезни десятилетней давности в пыльном шкафу, то неудивительно, что никому это не нужно. Мёртвые папки с мёртвыми историями, какое до них дело живым студентам, которые хотят создавать что-то новое, а не перебирать чужой пепел?       Тэхён отложил пятую папку и проморгался. Веки были тяжёлыми, словно к ним привязали грузила. Перед глазами поплыли чёрные круги — сначала маленькие, едва заметные, а потом всё более плотные. Он опустил взгляд на отложенные снимки, прочитал ещё раз корявый почерк: «ЦВБ призн. ишемии ВББ» — и по спине побежали неприятные мурашки. Чья-то жизнь застыла в четырёх словах.        На самом деле, сколько жизней он только что пролистал? Около ста, не меньше. Мужчины, женщины, старики — все они были чьими-то отцами, матерями, возможно, чьими-то последними надеждами. Тэхён поймал себя на том, что смотрит на очередной снимок слишком долго — пожилая женщина с большим пятном в левом полушарии. Ей было шестьдесят три. У неё были внуки? Она успела их обнять перед тем, как упала? Или умерла одна, в больничной палате, под монотонный писк аппаратов?       Если начать думать о каждом, можно сойти с ума.       Хорошо бы сделать паузу. Выйти на улицу, вдохнуть свежего воздуха, выпить воды. Но задерживаться в этом доме не хотелось. Каждая минута здесь казалась часом, а каждый час вечностью. Тэхён чувствовал, как усталость постепенно пробирается под кожу.       — Интересуетесь боевыми искусствами?       — Простите? — прямой вопрос заставил Тэхёна очнуться.       — Ваши рисунки очень талантливые. Для любительского уровня, очень хорошо.       Тэхён обернулся назад и увидел свой блокнот в руках доктора. Видимо, сам не обратил внимание как согласился на просьбу посмотреть.       — А, это просто от скуки на лекциях, — он неловко посмеялся и слишком поспешно забрал свой блокнот, — Можете увидеть что-то нецензурное. Поэтому я лучше уберу…       — Я всё понимаю, я тоже был молодым.       Тэхён решил не уточнять, что именно Клейндорфер понимает и сунул блокнот поглубже в сумку. Доктор сделал паузу, подливая чая в кружку.       — Есть что-то глубоко прекрасное в смешанных единоборствах. Вам так не кажется?        — Не думаю, что слово «прекрасное» подходит.       — Я всегда считал, что есть только три вида спорта: это коррида, гонки и боевое искусство. Остальное просто игры.       — Потому что только в них есть настоящая угроза жизни?       — Всё верно. Настоящий смысл, искренняя борьба. За этим интересно наблюдать.       — Необычное мнение для доктора.       — Необычное, потому что мне интересна тяга человека к жизни?       — Больше похоже, что вас завораживает мысль о возможной человеческой смерти на ваших глазах.       Слова вырвались быстрее, чем Тэхён успел их обдумать. Он сам не ожидал от себя такой резкости — усталость, видимо, стирала внутренние фильтры один за другим.       Клейндорфер не изменился в лице.       — Не осуждайте меня. Вы ведь и сами пришли узнать о смерти.       Тэхён не отвёл взгляда и вежливо улыбнулся, хотя вместо улыбки, как всегда, вышел какой-то спазм — уголки губ дрогнули, не сложившись в нужную форму, и застыли в неловком изгибе.       — О смерти? Хотел бы узнать о смерти — нашёл бы морг.       — Бросьте, Тэхён. Я старый, но не дурак.       В голосе доктора не было злости или угрозы — он говорил с тем же добродушием, что и раньше, будто они обсуждали погоду или качество чая. Это пугало сильнее, чем если бы он повысил голос.       Он помешал сливки в чашке чая. Тэхёну показалось, что обычное действие заняло вечность — ложка двигалась по спирали, поднимая молочные завитки, а взгляд Тэхёна застыл на блике света на позолоченной ручке. Каждая секунда этой паузы давила на плечи.       Чем он себя выдал?       Тэхён считал себя хорошим лжецом, а доктора — доверчивым одиноким старичком, который рад любому гостю. Какое же из этих двух суждений могло быть ошибочным? А может, оба?        — Вы не записали ни одного диагноза из пересмотренных папок, — спокойно продолжил Клейндорфер, — значит, вы здесь не ради статистики. Вы листаете так быстро, будто ищете что-то конкретное. У вас корейское имя, рисунки ринга и спортсменов в блокноте. А ещё…       Тэхён медленно вздохнул, пока его «отчитывали». Внутри всё сжалось от досады на самого себя. Глаза стрельнули в сторону выхода. Сорваться с места и побежать было бы унизительно, хотя разве можно опозориться ещё сильнее, чем сейчас, стоя с блокнотом, полным улик, перед стариком, который раскусил его за пятнадцать минут?       — Что ещё? — спросил Тэхён, и в его голосе проступило нетерпение. Пальцы сами собой сжались в кулак, потом разжались.       — А ещё вы смутно напоминаете мне журналиста, которого я видел в новостях. Вы задали вопрос о Кан Джихо президенту UFC.       Клейндорфер отпил из чашки, позволяя комнате наполниться неловкой тишиной. Где-то за окном чирикнула птица, как будто издеваясь. Тэхён поджал губы. Раз догадался так давно, зачем тратил время? Бесячий старикан.       Тэхён встал с пыльного пола, опираясь на колени, отряхнул штаны и слегка улыбнулся, встав перед доктором в полный рост. Ноги слегка затекли от долгого сидения на корточках, но он старался не подавать виду.       Слова в такой ситуации были бы лишними. Он посмотрел на Клейндорфера сверху вниз, последний с трудом скрывал торжество на лице.       — Что ж, — Тэхён всплеснул руками, — раз уж притворяться уже не имеет смысла…       — Никакого.       — Тогда просто отдайте мне снимок Джихо.       Доктор прыснул от неожиданности и чуть не расплескал чай. Затем громко закашлялся, согнулся пополам, схватившись за грудь свободной рукой. Тэхён терпеливо подождал, пока приступ пройдёт. Ему даже стало почти жаль старика — почти, потому что был слишком раздражен этим затянувшимся фарсом.       Клейндорфер выпрямился, вытер губы тыльной стороной ладони и чуть хриплым голосом переспросил:       — Прошу прощения?       — Дайте мне снимок Джихо. Это проблема?       — Ещё какая. С какой стати я должен это делать? Вы меня обманули и рылись в моих вещах.       — Я не обманул, — Тэхён говорил ровно, почти лениво, чувствуя, как напряжение в плечах наконец начинает отпускать. — Вы ведь знали правду с самого начала и позволяли мне это делать. Получили удовольствие от эффектного разоблачения. Считайте снимок платой за развлечение.       Он сам удивился собственной наглости, Тэхён обычно он умел быть мягче, находить обходные пути, а не давить прямо. Но усталость и уязвлённое самолюбие сделали своё дело. И потом, этот старик действительно бесил своей снисходительной усмешкой и игрой в добродушного дедушку.       — А наглости вам не занимать, — усмехнулся Клейндорфер, но в его голосе проскользнуло что-то похожее на уважение.       — И вам. — Тэхён выдержал паузу и добавил, выделив последнее слово: — Всё, что я говорил Сокджину, относится и к вам тоже. Доктор.       Ничего обидного Тэхён не сказал, но Клейндорфер еле заметно вздрогнул, будто его кольнули булавкой.       — Отдайте снимок мне. Сделайте хоть что-то достойное для мальчика, которого позволили отправить на верную смерть.       Лицо доктора исказила гримаса какой-то нечеловеческой ненависти — такой глубокой и внезапной, что на секунду Тэхёну показалось: перед ним не пожилой профессор, а затравленный зверь, готовый рвать. Тэхён на мгновение испугался, что его ставка на давление не сыграет и доктор вышвырнет его из дома.        Клейндорфер, кажется, именно об этом и подумал — дёрнулся в кресле, будто собираясь встать, но осёкся. Так и остался сидеть, вперив яростный взгляд в Тэхёна. Тяжело дышал, пальцы впились в подлокотники.       Дохлый номер. Тэхёна таким не проймёшь. Он смотрел спокойно, хотя внутри всё колотилось. В конце концов, его совесть чиста. Он не подписывал чужих смертных приговоров.       Взгляд доктора застилали собственные мысли — Тэхён видел, как мелькают в глубине зрачков тени решений, принятых много лет назад. Первоначальная ярость медленно сменялась растерянностью. Плечи опустились. Гнев не нашёл выхода и оседал.       — Вы помните Джихо?       — Конечно, я помню. — Голос врача прозвучал глухо, почти безжизненно. От самодовольства и мягкого снисхождения, которые Тэхён чувствовал ещё час назад, не осталось и следа.       — Вы были тем, кто позволил ему продолжать заниматься боями с аневризмой в голове.       Выдох доктора вышел судорожным, поверхностным — будто кто-то сжал его грудную клетку. Кресло заскрипело под весом тела, он откинулся в него и уставился мутным взглядом сквозь Тэхёна, в никуда, в точку на стене, которой не существовало.       — Разве вы были не тем единственным человеком, кто мог предотвратить его гибель?       Тэхён говорил, чувствуя, как слабая дрожь бьёт по ногам и плечам. Не от страха, а от прилива адреналина. В любой момент доктор может сорваться, швырнуть в него фарфоровый чайник, и тогда Тэхён сам станет его потенциальным клиентом. Но отступать поздно. Да и некуда.       Пока что доктор позволял словам Тэхёна попадать в цель. Каждая фраза входила глубже предыдущей.       — Скажите что-нибудь, доктор?       — Господи, — старик вздохнул, устало прикрывая глаза рукой. Кожа на пальцах казалась восковой. — Неужели вы думаете, что от меня хоть что-то зависело?       — А это не так?       — Конечно нет. — Доктор выпалил это с грустной усмешкой — горькой, надломленной, не имеющей ничего общего с тем добродушием, которое он демонстрировал в начале их разговора. Тэхён незаметно нащупал в кармане телефон, не включая, просто проверяя, что он на месте. — UFC — это бизнес. Огромные деньги, огромные риски… Я наёмный рабочий. Всё, что мне было позволено — ставить печать на документах.       — Как интересно. На кого ни ткнёшь — каждый наёмный рабочий. Кто же вас всех нанял?       — А вы как думаете? — Клейндорфер горько усмехнулся, но тут же дёрнул плечом, будто спохватился. — Нет, это больше не имеет значения…       Доктор махнул руками, отрезая, закрывая тему. Тэхён почувствовал, как тот соскальзывает с крючка.       — Для вас это не имеет значения? — Тэхён не позволил себе повысить голос, но в каждом слове зазвенел лёд. — То есть человеческая жизнь — это просто штамп на заключении, доктор? Вы ведь лечили Джихо с самого его дебюта. Ему и восемнадцати не было, когда он пришёл в компанию. У вас есть хоть капля сожаления?       — Я повторяю вам, у меня не было выбора…       — А сейчас есть?       Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и острый, как лезвие. Доктор задержал взгляд на Тэхёне — полный внутреннего напряжения и недоверия. Между ними натянулась тончайшая нить, которая сейчас разорвётся. Тэхён, кажется, перестал дышать. Где-то на кухне капал кран — единственный звук, нарушающий тишину.       — Хотите, чтобы я передал вам снимок и своими руками подписал себе приговор?       — Перестаньте. Вам семьдесят лет, вас не посадят.       — Я не о полиции.       Клейндорфер сказал это так спокойно, что стало неуютно. Тэхён понял: доктор имеет в виду не закон.        — Скажете им, что я украл у вас снимок.       — Знаете… — Доктор замолчал, собираясь с мыслями. Когда заговорил снова, голос звучал почти по-человечески. — Джихо было невозможно остановить. Он тренировался с температурой. Ездил на соревнования с незажившими переломами. Не слушал никого. А как он сгонял вес… — Клейндорфер покачал головой, словно до сих пор не верил в происходящее. — Мог не есть несколько суток. Он старался догнать Чонгука во всём.       Тэхён слушал, не перебивая. В груди разрастался холод.       — А когда Джихо впервые проиграл… это его, кажется, сильно подкосило. — Доктор смотрел куда-то мимо Тэхёна, в собственное прошлое. — Он перестал себя жалеть. Ещё всё это осуждение, которое вылилось на него. Говорили, что Чонгук «протянул» его по блату, сам он из себя ничего не представляет, проиграл свой первый серьёзный бой. Вы сами знаете, какими жестокими могут быть журналисты.       Тэхён пропустил этот укол мимо ушей.       — Тогда акционеры утвердили ему соперником Чонгука, чтобы Джихо смог доказать себе и другим, что он ничуть его не хуже. Так они объясняли выбор самому Джихо. Он принял эту сказку, хотя чувствовал, что это неправильно. — Голос доктора дрогнул. — Неправильно было настраивать его против своего друга. А они подпитывали его злость, обиду… Когда я увидел его на медицинском чек-апе перед боем, я еле узнал его. А когда получил снимок… не мог поверить. Попросил сделать повторное исследование. Ошибки не было. У него была аневризма.       — И с радостью пустили его в октагон, видя его состояние? — Тэхён сам не узнал свой голос.       — Перед этим я сказал Джихо. Я объяснил ему всё. — Доктор закрыл глаза. — Я сказал, что у него бомба в голове, что мы должны немедленно госпитализироваться, ему требуется серьёзная операция. Я настаивал. Но ему было всё равно. Он был как призрак самого себя. До сих пор я думаю: понял ли он меня тогда? Осознал ли мои слова? Может, я был недостаточно доходчивым?       — Вы говорили об этом с его тренером? С Чонгуком?       — Они не являются официальными представителями. Я не имел права разглашать информацию о его заболевании. — Клейндорфер открыл глаза, и в них была такая усталость, будто он нёс этот груз все прошедшие годы. — Поэтому я сказал директору по стратегическому развитию и работе с атлетами…       Тэхён нахмурился, расшифровывая длинную должность в голове. Звучало как выдуманный термин — корпоративно и бездушно. Но в сознании возник образ: человек в чёрном костюме в темноте собственной квартиры. Тэхёна инстинктивно передёрнуло.       — Постороннему человеку? — уточнил он, отгоняя травмирующие воспоминания.       — Формально он несёт ответственность за атлетов и их личные дела. Я обязан сообщать ему обо всём. В этом случае была угроза жизни.       — И что вам посоветовал директор?       — Он решил, что бой состоится. — Клейндорфер произнёс это так, будто признавался в убийстве. — Я был шокирован. Старался его переубедить несколько раз, но он не стал со мной говорить. Я очень жалею, что не заявил в полицию.       — Полиция бы вам не помогла, — тихо сказал Тэхён, глядя за окно. За стеклом серое небо сливалось с крышами, и казалось, что мир за этой комнатой перестал существовать.       Доктор помолчал, безмолвно соглашаясь.       — Послушайте, — Тэхён повернулся к нему. — Я понимаю, что вы опасаетесь последствий. Но позвольте мне рассказать эту историю. И тогда нам не понадобится помощь полиции. Люди должны услышать об этом. Я обещаю: никто не узнает, что вы отдали мне снимок, до самой публикации.       — Вспоминая сейчас всё, что произошло… — Доктор потер лицо ладонями. Когда он убрал руки, черты его казались ещё более осунувшимися. — Это тяжёлый груз. Я никогда по-настоящему не отпускал его. Вы правы: я был единственным, кто стоял между Джихо и октагоном.       — Не обещаю, что вам станет легче. Но лучше поздно, чем никогда.       Клейндорфер долго смотрел на него — изучающе, тяжело.       Доктор, излив душу, теперь выглядел абсолютно измождённым. Уголки его глаз опустились, губы слегка подрагивали, щёки казались ещё более впавшими, чем полчаса назад. Теперь было очевидно: прошлое не отпустило и его тоже.        Он медленно поднялся с кресла, прошёл мимо Тэхёна, и тот заметил, как дрожит рука доктора, когда он опирается о спинку. Солнце уже не освещало комнату, и интерьер показался ещё более мрачным, чем раньше — тени залегли глубже, стены словно сомкнулись. Доктор двигался так, будто шёл сквозь боль. А возможно, так и было.       Он достал папку с полки, не потратив времени на поиски — знал, где она лежит все эти годы.       Тэхён принял её из рук. Пальцы дрожали, когда он открывал папку. Прочитал написанное.       Гигантская нестабильная мешотчатая аневризма сегмента правой средней мозговой артерии.       — Спасибо, — всё, что Тэхён смог выдавить. Голос сел, и он не был уверен, что доктор вообще его услышал.       Клейндорфер стоял у окна, спиной к нему. В полумраке его фигура казалась почти призрачной.       — Если встретите Чонгука… — проговорил он негромко, — передайте ему, что мне очень жаль. Я должен был забрать вину с его плеч на свои.       — Не взваливайте на себя больше, чем способны унести. — Тэхён поднялся, пряча папку в сумку. — Есть люди, которые должны ответить за это не меньше вашего.       Доктор медленно кивнул, не оборачиваясь.       — Берегите себя, Тэхён.       Это прозвучало не как прощание с гостем, а как напутствие.       Тэхён вышел в коридор. Вдохнул пыльный воздух прихожей. И только когда дверь за ним закрылась, позволил себе выдохнуть так, что перед глазами поплыли круги.       Он стоял на крыльце, сжимая в пальцах ремень сумки, и смотрел на посеревшее небо. Внутри не было триумфа, даже облегчение не пришло. Только тяжёлая, холодная решимость.       Теперь у него было всё.

🥊🥊🥊

      — Ещё раз?       — Я сказал, что мне не нравится, что ты лезешь в мой процесс тренировок. И мне не нравится, что мне запрещают заниматься тем, что нравится.       — Напиваться и устраивать дебош?       — В том числе.       — Я тебя услышал.       Юнги опустил взгляд в экран ноутбука, и в ту же секунду Сан перестал для него существовать. Как будто его и не было в кабинете. Как будто Сан пустое место, случайно занявшее чужое пространство.       Из колонок доносился тихий мотив старой попсы восьмидесятых. Юнги даже не удосужился выключить музыку для разговора — Агнета Фельтског продолжала завывать что-то беззаботное о танцах и любви, и этим делала унижение Сана ещё более явным. Руки сами собой сжались и разжались несколько раз. Пальцы слушались плохо.       Юнги отстраненно посмотрел на него поверх очков, будто изучал насекомое под лупой, а затем коротко дёрнул пальцами, как бы спрашивая: «Почему ты всё ещё здесь?»       — Раньше это не было проблемой, — Сан почти выдавил сквозь сжатые челюсти. Голос звучал глухо. — А сейчас…       — Сан, занимайся своими делами.       — … Почему меня отчитывают при всей команде, как будто я какой-то новичок? Ещё и угрожаете мне штрафами. Это унизительно.       В голосе Сана прорезалась обида, которую он пытался спрятать за злостью, но получалось плохо. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу, но заставить себя замолчать уже не мог.       — «Унизительно» — это быть прижатым к стенке в казино своим соперником за неделю до боя.       — Мы просто разговаривали.       Юнги коротко усмехнулся одними уголками губ. В кабинете повисла тишина, нарушаемая только издевательски радостной музыкой. У Сана уже закипало внутри. Он ненавидел, когда над ним смеялись. И ненавидел, что не может ничего с этим сделать. Не может заставить этого человека смотреть на него иначе.       — Не порть мне отношения с акционерами до боя, — Юнги говорил почти скучающе. — Ты должен быть заинтересован в их расположении намного больше меня.       — На что ты намекаешь?       — Я не намекаю, Сан.       — Ты сомневаешься, что я выиграю сам?       Юнги раздражённо коротко выдохнул и откинул ручку на стол. Та покатилась к краю, стукнулась о подставку для бумаг и замерла. Он положил подбородок на сцепленные в замок руки и посмотрел на Сана так, как смотрят на ребёнка, который мешает работать. С усталой снисходительностью, за которой не стоит ни грамма уважения.       — Мне плясать перед твоими акционерами, потому что ты с чего-то вдруг засомневался во мне? — Сан почувствовал, как голос предательски повышается, и не смог ничего с этим сделать. — Я побеждал бойцов тяжелее и опытнее, чем Чонгук. Он даже не тренируется нормально. Он психологически разбит, не в форме, он в полном…       — Меня в этом убеждать не надо. — Юнги поморщился и лениво приподнял руку вверх, обрывая поток слов. — Эти доводы оставь для себя.       Веселый мотив песни звучал неуместно в тишине. Сан мог почувствовать вес ноутбука на столе. Почувствовать, как хрустнул бы пластик под его пальцами, если сильно сжать. Швырнуть бы этот горячий корпус об стену, разнести экран в осколки, заставить этого человека вынырнуть из ледяного равнодушия.       Сан стоял на месте. Вкус железа во рту от прикушенной щеки отрезвлял. Его злость это подтверждение того, что он именно тот неуправляемый пёс, за которого его держит Юнги. И от этого понимания хотелось выть громче, чем старая шведская попса.       — Я всегда побеждаю. — Сан продолжал сверлить взглядом Юнги. — Всегда.       Юнги не впечатлился. Ни капли. Скула не дрогнула, уголок рта не пополз вниз. Он смотрел поверх очков с ленивой сытостью удава.        — Не сомневаюсь.       Ручка скользнула в пальцах, Юнги крутанул её — пластик мелькнул в воздухе короткой спицей — и уронил взгляд в стол. Сан не стал важнее шума за окном. Кондиционера. Мухи.       — Но если продолжишь врываться в мой кабинет и требовать объяснений, как будто я твоя провинившаяся подружка...       Пауза. Юнги катнул ручку по столу. Она описала полукруг и остановилась.       — ...то удивишься, как резко «всегда» превращается в «когда-то очень давно».       Сан замер. Под рёбрами разрастался горячий ком, который ни проглотить, ни выплюнуть. Воздух выходил из лёгких прерывистыми толчками. Слова застряли в гортани, наткнулись на невидимую преграду.       — Разговор окончен? — Юнги наклонил голову. В тоне вопроса не было. Была команда «кругом».       — Нет.       Слово вылетело резче, чем Сан планировал. Он шагнул вперёд, и ладони вдавились в полированную столешницу. Он подался вперёд и теперь мог уловить запах Юнги, дорогой парфюм. Сан хотел, чтобы Юнги почувствовал его присутствие физически. Всё-таки, между ними была очевидная разница в размерах.       — Я отлично понимаю свою значимость. — Голос набирал вес с каждым словом, превращаясь из глухого рычания в раскатистый гул. — Можешь корчить из себя великого решалу, белого воротничка или кого тебе там нравится. Но из нас двоих чемпион — я. Это я принёс тебе твои денюжки. — Он почти сплюнул последнее слово. — Благодаря мне ты теперь вице-президент. Благодаря мне и моим победам.       Юнги слушал, не перебивая, и его лицо оставалось гладким, как вода в стакане. Ни ряби, ни трещины.       — Я буду продолжать побеждать. С тобой или без тебя. У меня есть мои навыки и моя команда, и я буду победителем с вами или без, потому что это то единственное, что я умею лучше всего.       Сан впился взглядом в это невозмутимое лицо, выискивая хоть что-то — вспышку гнева, тень сомнения, любой знак, который вернул бы опору. Юнги терпеливо внимал каждому слову, сидя неподвижно со сложенными на столе руками, и смотрел снизу вверх с выражением, которое Сан не мог расшифровать. От этой невозможности понять хотелось крушить мебель.       Не переставая говорить, Сан заметил, как Юнги поднимается со своего места. Движения были плавными, почти ленивыми, будто он разминал затёкшую спину после долгого сна. Обошёл стол и встал напротив.       Юнги поправил лацканы пиджака — и без того идеальные, лежащие как влитые. Провёл пальцами по воротнику белоснежной рубашки, и ткань отозвалась едва слышным шорохом. Каждое движение было выверенным, как в замедленной съёмке, и в этой демонстративной неторопливости сквозило пренебрежение.       — ...Так что второго такого, как я, тебе никогда не найти. — Голос Сана вибрировал в груди, а воздух между ними стал горячим и тяжёлым, будто перед грозой. — Поэтому ты и трясёшься надо мной, бегаешь, задариваешь спецов в жюри подарками. Боишься потерять своё насиженное местечко. Но я-то знаю, Юнги. Без меня ты ничего из себя не...       Глухой шлепок сперва показался посторонним звуком — чем-то, не имеющим отношения к происходящему. Упала книга. Треснул стул. Лопнул провод под напряжением.       Щека онемела.       Жгучая боль пришла с опозданием. Сначала — просто тепло, словно приложили горячую монету. Потом покалывание, колючее и неловкое. И только затем огонь, разливающийся по скуле волной. Сан не сразу сложил два факта в голове, и в этом замешательстве было что-то унизительное.       Он медленно, почти не веря собственному телу, поднёс руку к щеке. Пальцы встретили влажную, горячую поверхность. Кровь? Проверил — да, кровь. Тонкая струйка потекла по скуле, щекоча кожу, будто насекомое.       Посмотрел на собственные пальцы, покрытые алой влагой, и в горле встал металлический привкус то ли от крови, добравшейся до уголка губ, то ли от осознания.       Юнги раздражённо отряхнул свой белый манжет. Сан заметил алое пятнышко там, где запонка соприкоснулась с его скулой, — кровь запачкала идеально чистую ткань, и эта крошечная отметина выглядела почти неприличной на фоне белоснежного хлопка. Юнги сморщил нос, будто перед ним разложили что-то несвежее, и потянулся за карманным платком.       — Причина, по которой ты всё ещё держишься здесь... — его пальцы педантично стирали капельки крови с запонок, и белая ткань платка впитывала влагу, не оставляя следов. — Моя привычка.       Рука Сана всё ещё прижималась к щеке, и под пальцами пульсировало влажное тепло.       — Мог бы я найти тебе замену? — Юнги говорил почти рассеянно. — В пяти дивизионах. Или даже в какой-нибудь юниорской организации. Мог бы. И легко.       Он бросил использованный платок в корзину для бумаг. Попал не глядя — ткань мягко шлёпнулась о дно, и этот звук показался Сану оглушительным.       — Но в тебя вложено столько времени и денег, что, честно, мне было бы обидно делать это сейчас.       Пауза. Юнги подошёл ближе на шаг, потом ещё на полшага. Сан не отступил, подошвы будто приклеились к полу, а в ногах разлилась противная ватная слабость.        — Хотя я должен был сделать это очень давно. — Голос Юнги стал тише, но от этого только острее, словно лезвие, приставленное к горлу. — Когда мне пришлось откладывать твои бои, чтобы тебе не дали соперника посильнее и ты не потерял пояс. Или когда я покупал твою победу после пяти раундов валяния в углу октагона. Или когда менял твоего соперника за день до боя, потому что ты не смог согнать вес к взвешиванию.       Каждое предложение падало на Сана ударом — в солнечное сплетение, под рёбра, в челюсть. Он чувствовал, как внутри что-то сжимается, сворачивается в тугой, горячий узел.       — На самом деле стоило выгнать тебя после того, как Чонгук чуть не убил тебя в Анклаве. — Юнги усмехнулся — коротко, без тени веселья, одним выдохом через нос. — Но все мы люди и совершаем ошибки. Знакомый чёрт лучше незнакомого, так ведь говорят.       Он развернулся. Прошёлся к окну и встал боком, пальцем отодвинув тяжелую штору. Куда он смотрел, Сану было неизвестно. За окном гудел город, всё еще ярко светило солнце.       — Сан, я понимаю: твою голову затуманил успех. — Юнги говорил теперь почти мягко. — К сожалению, я много видел таких, как ты. Думаешь, что ты первый, кого я посадил на вершину чемпионата? Поверь, ты даже не последний.       Солнечный луч дрогнул на глянцевом полу и исчез, когда Юнги отпустил штору. Он вернулся к столу, сел в кресло, поправил рукава пиджака. Взял ручку, покрутил в пальцах.       — Встретишь Чонгука, веди себя уважительно. И глазом не моргнёшь, как окажетесь соседями.       Кровь на щеке Сана подсыхала, стягивая кожу тугой, зудящей коркой. Он чувствовал, как она трескается при малейшем движении — тонкая, невидимая сеть разрывов.       Он стоял посреди кабинета и не мог заставить себя сделать шаг. Воздух вокруг него сгустился, стал вязким, как кисель, и каждое движение требовало усилий, на которых внезапно не осталось сил.       Юнги больше не смотрел на него. Его взгляд упёрся в монитор, пальцы забегали по клавиатуре, раздался сухой, деловитый стрекот. Сан развернулся и вышел.       Дверь закрылась за ним тихо. Он не хлопнул, не потому что боялся, а потому что пальцы не слушались. Они скользнули по ручке, не сумев ухватить как следует, и дверь просто встала на место с мягким щелчком.       В коридоре пахло химозной полиролью для мебели. Сан прислонился спиной к стене, холод пробрался сквозь ткань футболки и пополз по позвоночнику вверх. Закрыл глаза.       Выдохнул.       Плечи медленно опустились, словно с них сняли невидимый груз.       На стенах висели фотографии. Чёрно-белые, в тонких металлических рамках, развешанные с музейной аккуратностью. Сан никогда их не рассматривал раньше. Теперь он открыл глаза и уставился на ближайшую. С фотографии смотрел парень с поясом чемпиона на плече — молодой, наглый и счастливый. 

🖊️🖊️🖊️

Depeche Mode — “It's No Good”

      У Тэхёна по спине пробежали мурашки от холодного ветра, и он сжал стаканчик кофе обеими руками. Картон приятно жёг пальцы сквозь тонкие перчатки. Курить рядом со столиками, где люди едят, было некрасиво, и он вышел наружу, нашёл глухой угол здания и теперь стоял там, прижавшись спиной к шершавому бетону, с зажжённой сигаретой в зубах.       Кофе оказался обжигающе горячим. Сразу он этого не заметил — сделал глоток механически, думая о своём, и обжёг нёбо. Но это даже к лучшему. Пальцы не закоченеют, пока он дождётся такси. Дым смешивался с паром от стаканчика, и в этом смешении было что-то уютное.       Вкус у кофе был гадкий. Кислый, с металлическим послевкусием, будто вода для него прошла через ржавые трубы. Он гадкий и в Лас-Вегасе, и в Спокане. Тэхён скучал по Нью-Йорку, и особенно по кофейне у метро на Семьдесят второй, где бариста знал его имя. Может быть, Тэхён просто не знал здесь хороших мест. А может, дело было вообще не в кофе.       Невада вытаращилась на него пустыми глазницами многоэтажек — окна без занавесок, балконы без цветов, бетонные соты, набитые чужими жизнями. Идиотские билборды обещали лёгкий выигрыш, вечную молодость и шведский массаж, и их крикливая пестрота только подчёркивала неестественную тишину в разгар дня. Город молчал. Не гудел и не дышал, он замер, как забытая декорация после съёмок.       Тэхён ёжился под этим неуютным взглядом. Пуховик шуршал при каждом движении, синтетическая ткань холодила шею, и он затянул капюшон потуже, прячась от пустоты, которая, казалось, пялилась на него со всех сторон. Он считал дни. Каждое утро ставил мысленную зарубку, приближаясь к моменту, когда уедет отсюда навсегда, и от этого счёта внутри что-то тихо, натужно скрипело.       Телефон завибрировал в кармане и Тэхён поставил стаканчик на бетонный выступ стены.        — Как дела?       Голос Чонгука звучал слегка запыхавшимся, и Тэхён сразу уловил это сбитое дыхание.       — Ничего. Ты бегал?       — Нет, почему? Я только проснулся.       В трубке повисла крошечная пауза. Тэхён услышал, как Чонгук перекатывается на кровати. Простыни шуршат, пружины матраса тихо скрипят под весом тела.        — А почему задыхаешься?       Секундное замешательство, вдох поглубже, и затем:       — Скучал по тебе.       У Тэхёна кольнуло в животе.       — И сейчас тоже скучаю...       Голос Чонгука поплыл, сделался низким, тягучим — так он говорил только ранним утром или очень поздно ночью. Тэхён физически ощутил, как тепло разливается по груди несмотря на пронизывающий холод.       — Чонгук, я на улице.       Он перебил быстрее, чем хотел. В трубке послышалось недовольное, невнятное мычание — Чонгук замолчал на полуслове, и Тэхён представил, как тот закатывает глаза, откидываясь на подушку.       — Я же сказал, что вернусь к двенадцати. — Голос Чонгука звучал глухо, будто он говорил, уткнувшись носом в одеяло, и Тэхён уловил в трубке мягкий шорох ткани о микрофон. — Куда ты уехал?       — Расскажу, когда вернусь. — Тэхён смягчил тон, опустил его на полтона ниже, почти извиняясь. — Но ты первый бросил меня рано утром.       — Прости меня.       Чонгук сказал это просто. От этой простоты у Тэхёна что-то раскололось в груди — с тихим, почти неслышным треском, — а затем собралось заново.       — Обещаю, если бы я мог остаться с тобой и никуда не уходить, я бы так и сделал.       Ветер дёрнул воротник пуховика, бросил в лицо горсть ледяной крупы, но Тэхён почти не заметил. Он прижимал телефон к уху так крепко, что пластик нагрелся от щеки.       — Сегодня вечером всё закончится, и ты сможешь спокойно выполнить это обещание.       — Мы увидимся до начала?       — Не знаю. — Тэхён выдохнул облачко пара, и оно растворилось в сером воздухе. — Мне отсюда до Вегаса четыре часа, я успею ровно к началу. Но после боя я весь твой.       — Весь мой?       Голос Чонгука дрогнул — едва заметно, на самом краю слышимости, — и Тэхён почувствовал, как уголки губ сами ползут вверх.       — Да. Полностью.        Окурок полетел в мусорный бак — глухо стукнулся о жестяное дно. Тэхён подхватил стаканчик с кофе, зажал телефон плечом и потянул на себя холодную ручку дверцы подкатившего такси. В салоне пахло хвойным ароматизатором и старой кожей.       — Но ты мне не скажешь, где ты?       — Нет. — Тэхён кивнул водителю, устраиваясь на сиденье, и пластик обивки отозвался неприятным скрипом. — У тебя контролирующий тип привязанности?       — Просто хочу знать, что ты в безопасности.       — Я в порядке. — Он сделал глоток кофе. Вкус стал ещё хуже — остывший с горьким осадком на языке. — Просто не хочу говорить о том, что узнал, по телефону.       — Очень интригующе. Как мне дожить до вечера и узнать, что же ты от меня скрываешь на этот раз?       Тэхён откинулся на сиденье и прикрыл глаза, позволяя себе на секунду расслабиться. Такси мягко тронулось, и город за окном поплыл.       — Я думаю ты доживёшь до вечера, ты очень выносливый.        В трубке послышался тихий смешок и следом долгий выдох, от которого микрофон захрипел.       — Знаешь, что я сейчас делаю?       Тэхён открыл глаза. Уставился в потолок машины.       — Я боюсь спросить.       — У меня твоя рубашка. — Голос Чонгука вязкий как мёд, и Тэхён физически ощутил, как его слова прокатываются по позвоночнику. — Ты специально оставил?       — Специально.       — Я так и знал.       Чонгук снова замолчал, но тишина была наполненной, как будто он давал Тэхёну услышать стук собственного сердца, шорох ткани и тихое дыхание. Или Тэхёну это просто казалось.       — Она пахнет тобой, — добавил Чонгук почти шёпотом. — Уже почти выдохлась, но здесь, у ворота, ещё держится.        У Тэхёна пересохло в горле. Он сделал ещё глоток кофе, но это не помогло — вкус стал только противнее, а язык будто прилип к нёбу.       — Ты невозможный.       — Я знаю. — Чонгук хмыкнул, и в его голос вернулась лёгкая, поддразнивающая интонация. — Ты помнишь свои слова про «я полностью твой»?       — Я всегда держу слово.       — Проверим. — В трубке послышался шорох — Чонгук перевернулся на другой бок, и Тэхён представил, как футболка задирается на животе, открывая полоску кожи. — Четыре часа, говоришь?       — Четыре часа.       — Я засекаю.       Тэхён почувствовал, как губы сами расползаются в глупой счастливой улыбке.       — Только не отвлекайся во время боя.       — Не буду, обещаю.       — Ты уже обещал сегодня.       — Значит, два обещания за день.        Тэхён тихо рассмеялся, и водитель мельком глянул на него в зеркало заднего вида.        — Ладно, Чонгук. Мне пора.       — Я люблю тебя, — сказал Чонгук просто, — Возвращайся быстрее.       Тэхён прикрыл глаза. За окном проплывал унылый пейзаж Споканы, но внутри всё светилось, мягко и ровно, как ночник.       — Люблю тебя, — ответил он. — До вечера.       — До вечера.       Тэхён сбросил вызов и ещё с минуту смотрел на погасший экран. Сердце колотилось где-то у самого горла, но с каждым ударом ритм замедлялся, становился глубже, ровнее, и вместе с ним внутрь вливалось тепло. Мягкое, разливающееся от груди к животу, к кончикам пальцев, к самым краешкам тела.       Стягивающее чувство тревоги исчезло. Дышать стало легко, почти невесомо, воздух сам входил в лёгкие, прохладный и сладкий.       Тэхён поднял глаза к окну.       Город больше не выглядел отвратительным, как будто за окном не начало зимы, а ранняя весна. Серое небо вдруг оказалось не серым, а серебристым, глубоким и многослойным, как старая фольга. Пустые многоэтажки перестали быть враждебными.              Конечно, они со всем справятся.       То, что раньше казалось намертво запутанным клубком прямо сейчас распуталось само, распалось на простые, ровные нити. Ничего не давило на плечи, не тянуло вниз. У него в кармане лежало самое важное доказательство — не считая даже переписки доктора с Юнги, — оно лежало и ждало своего часа.       Чонгук сегодня победит Сана. Это даже не вопрос веры, а факт, такой же простой и неоспоримый, как восход солнца. А Тэхён подведёт к логическому завершению всю эту историю — поставит точку, закроет дверь, перевернёт страницу.       Чонгуку больше не придётся прятаться. Не придётся жить под грузом вины, который давил на него годами нечеловеческим грузом. Самое главное, что они есть друг у друга. И возможно — нет, Тэхён был уверен, абсолютно, — все проблемы, все препятствия, все бессонные ночи и холодные рассветы стоили того, чтобы они встретились. Чтобы сказали друг другу эти слова. Простые. Самые важные.       В груди распускался сад. Не метафорически — почти физически: тёплый, влажный, полный света и движения. Лепестки разворачивались изнутри, щекотали рёбра, поднимались к горлу живой волной.       Тэхён смахнул уведомление от приложения такси, даже не глядя на экран.       Водитель свернул на обходную трассу к аэропорту — на главной дороге скопились пробки, и теперь они ехали дольше, петляя между складами и пустырями. Тэхён не боялся опоздать, он всегда рассчитывал время с большим запасом.       Лететь предстояло четыре часа. Он успеет дописать статью прямо в самолёте, откроет ноутбук, наденет наушники, отгородится от гула турбин и чужих разговоров. Может быть, даже разошлёт её сам. Reuters, AP, Bloomberg, CBS, все, кто попадётся под руку. Составлять официальные письма он умел отлично.       Так будет даже лучше. Если слухи поползут прямо накануне боя, Сана успеют достать журналисты. Вопросы, вспышки камер, микрофоны под носом — всё это плохо скажется на его концентрации. Тэхён не считал, что Чонгуку нужна помощь в виде ослабленного соперника. Но разве это лишнее? Грязная игра, конечно. Но они все это заслужили.       Телефон снова пиликнул. Тэхён опустил взгляд на строку уведомлений — такси продолжало слать навязчивые сообщения, выпрашивая чаевые для водителя. Поездка ещё даже не закончилась.       Он скучающе раскрыл сообщение, чтобы отключить звук, но взгляд зацепился за слова. Смысл дошёл не сразу, с задержкой в долю секунды.       Десять минут назад: «Водитель задерживается, просим прощения за неудобство! Дарим скидку на следующую поездку…»       Только что: «Водитель прибыл в точку заказа, включён режим ожидания».       Внутри всё онемело. Холодная, мгновенная пересборка реальности: он сидел в машине уже двадцать минут, а настоящий водитель только что подъехал к месту заказа.       Вывод сложился сам: это не такси.       Палец автоматически ткнул на иконку вызова, на экране зажглось имя Чонгука.       Вызов не прошёл.       Он глянул на верхнюю строку экрана. «Поиск сети». Иконка сигнала исчезла полностью — ни одной полоски, только пустой треугольник и два слова. А ведь минуту назад было четыре деления.        У Тэхена похолодели руки.       Водитель в зеркале чуть прищурился.       — Что-то не так, сэр?       Тёмные глаза смотрели прямо, оценивающе, равнодушные таксисты так не пялятся. Акцент был едва заметный, сглаженный, но точно не местный. Что-то восточное, резкое в согласных.       Тэхён заставил себя улыбнуться.       — Всё отлично. — Он кивнул на телефон. — Просто приложение задолбало с чаевыми. Вы не в курсе, у вас тут нормально с бензином на трассе? А то я в прошлый раз в Неваде чуть не встал посреди пустыни. Заправок ноль.       Водитель чуть расслабил плечи. Уголок его рта дёрнулся.       — Не беспокойтесь, сэр. Я знаю дорогу. Заправка будет через сорок миль, если понадобится.       — А мы разве не через аэропорт едем? — Тэхён нахмурился, изображая растерянного туриста. — Навигатор в приложении показывал через центр.       — Там пробки. Я объезжаю.       — Странно. — Тэхён подался вперёд, между передними сиденьями, будто хотел разглядеть дорогу. — Обычно меня возят по тридцать пятой. Это же быстрее, нет?       Водитель бросил короткий взгляд в зеркало.       — Тридцать пятая закрыта на ремонт. Неделю уже.       — Правда? — Тэхён изобразил удивление и одновременно, прикрываясь корпусом, сжал пальцами край ремня безопасности. Металлическая пряжка холодила ладонь. — Я не слышал.       — Местные новости, сэр. Туристы редко следят за ними.       Водитель снова смотрел на дорогу. Тэхён видел его затылок — коротко стриженный, с аккуратной складкой кожи над воротником. Расстояние между ними было меньше метра.       Сейчас.        Он не думал. Думать было некогда. Тело сработало мгновенно — Тэхён рванулся вперёд, перебросил ремень через подголовник и захлестнул им шею водителя, перекручивая, вжимая ткань в горло. Пряжка впилась в ладонь, но он не чувствовал боли — только дикий, отчаянный выброс адреналина, от которого звенело в ушах.       Машина вильнула. Водитель захрипел, вцепился пальцами в ремень, пытаясь ослабить хватку, но Тэхён дёрнул сильнее, всем весом откидываясь назад.       — Тормози, — выдохнул он сквозь зубы.        — Хочешь, чтобы мы оба разбились? — прохрипел мужчина.       — Я живучий.       Водитель не ответил. Одна его рука метнулась вниз, к бардачку, и Тэхён краем глаза заметил движение — быстрое, отрепетированное. Он попытался перехватить, но ремень ослаб на секунду, и этого хватило.       Укол пришёлся в предплечье. Даже не больно, просто резкий тычок сквозь рукав. Тэхён дёрнулся, но не отпустил, вдавливая ремень глубже. Водитель снова захрипел, машину повело влево, завизжали шины по обочине.       А потом тепло потекло по шее вверх, к голове. Мышцы руки сначала онемели, потом расслабились против воли. Тэхён почувствовал, как пальцы, сжимавшие ремень, слабеют — тело переставало слушаться. Словно кто-то выдёрнул шнур из розетки.       Он попытался ударить ещё раз. Рука поднялась — тяжёлая, чужая, — и бессильно упала на сиденье.       — Что... — язык заплетался, слова получались ватными. — Что ты мне...       Водитель резким движением сбросил с шеи ослабевший ремень, выровнял машину и только после этого обернулся. На его шее наливался красный след от ремня, но дышал он ровно, почти спокойно.       — Фентанил, — сказал он без эмоций. — Не бойся, доза безопасная. Просто расслабься.       Тэхён хотел ответить. Хотел плюнуть ему в лицо, дотянуться до ручки дверцы, вывалиться на ходу — что угодно. Но веки наливались свинцом, а салон машины поплыл, теряя очертания. Потолок стал ближе. Или это он проваливался глубже в сиденье.       Звуки доносились сквозь вату. Шум двигателя. Чей-то голос — водитель говорил по телефону, коротко, отрывисто, но слов было не разобрать.       Последнее, что Тэхён увидел перед тем, как сознание окончательно померкло, — собственное отражение в боковом стекле. Бледное лицо, приоткрытый рот, расширенные зрачки. И за стеклом — бесконечная пустыня, равнодушно плывущая мимо.

🥊🥊🥊

      — Очень пунктуально.       Намджун возник в дверном проёме бесшумно — только воздух качнулся, принеся с собой запах антисептика. Он опёрся плечом о косяк, скрестил руки на груди.       — Решил занять место пораньше?       Помещение оказалось просторным, больше похожим на гримёрку артиста, чем на раздевалку спортсмена. Мягкий свет лился из точечных светильников, отражаясь в глянцевых поверхностях. На низком столике выстроились закуски — сырная нарезка, виноград, крекеры, — и батарея газировки в запотевших банках. Холодное стекло поблёскивало под лампами. Чонгуку, конечно, ничего из этого нельзя перед боем, и от этого натюрморта веяло чьей-то злой иронией.       Сам Чонгук растянулся в глубоком кожаном кресле. Наушники плотно сидели в ушах, голова чуть запрокинута, глаза закрыты. Он даже не разминался — тело расслаблено, руки свободно лежат на подлокотниках, дыхание ровное, почти сонное.       Намджун шагнул ближе. Подошва кроссовок мягко скрипнула по ламинату.       — Чонгук.       Веки дрогнули. Одним текучим движением Чонгук скинул наушники с головы на шею, и оттуда зазвенела музыка — что-то ритмичное, с тяжёлым басом. Он открыл глаза и посмотрел на Намджуна.       Взгляд оказался незнакомым.       Не было ни привычной злости, разлитой под кожей как бензин. Ни огня, пожирающего всё изнутри. Ничего из того, с чем Намджун работал последние месяцы, пытаясь обуздать этого парня. Только спокойствие и какая-то непривычная, пугающая трезвость. Так смотрит человек, который уже всё для себя решил и больше ни в чём не сомневается.       В груди у Намджуна шевельнулась тревога.       Изначально в этом и была его цель — помочь Чонгуку найти внутреннюю опору, вытащить из эмоциональной ямы. Но теперь перед ним сидел новый человек. Не тот загнанный, дёрганый парень, которого он знал. Этот был другим. Этого человека Намджун ещё ни разу не видел в октагоне.       Поможет Чонгуку такая трансформация или раздавит его в самый неподходящий момент — Намджун пока не знал.       Он перевёл взгляд ниже и заметил повязку на запястье Чонгука. Белая ткань, плотно обмотанная вокруг руки, а на ней — чёрным маркером, крупно, несколько корейских букв.       — Что это?       Чонгук опустил глаза к запястью, словно сам забыл о повязке. Он медленно перечитал написанное, будто сверяясь с чем-то внутри себя.       — Имя Джихо.        Намджун молчал. Воздух в комнате стал гуще.       — Ты выйдешь с ним в октагон?       Чонгук коротко кивнул.       — Никому это не понравится. — Намджун не пытался переубедить, просто выложил мысль как есть.       Чонгук поднял глаза.       — Если бы я думал о том, что понравится другим, — голос звучал ясно, — я был бы совсем другим человеком.       Намджун понимающе кивнул. Сел рядом — кожаное кресло отозвалось глухим вздохом, принимая его вес.       Он снова посмотрел на Чонгука. И опять внутри что-то сжалось от изумления. Он видел этого парня разным: взвинченным до дрожи в пальцах, опустошённым до полной неподвижности, швыряющим предметы от бессильной ярости. Но таким не видел никогда.        — Меня должно волновать твоё спокойствие?       Чонгук усмехнулся одними уголками губ, почти незаметно, и Намджун почувствовал, как отпускает зажим в груди. Странное облегчение.       — Хён. — Голос Чонгука звучал ровно. — Я никогда не был злее, чем сейчас.

🖊️🖊️🖊️

      Мир возвращался слоями.       Сначала — свет. Мутный, размытый, будто смотришь сквозь грязное стекло. Кто-то медленно прибавлял резкость, и каждая новая деталь вонзалась в голову острой болью — словно его несколько раз приложили затылком о бетонный пол. Тэхён попытался моргнуть, но веки двигались тяжело, царапали глаза как наждачкой.             Потом он ощутил свое лицо. Кожу стянуло неприятной сухой плёнкой, натянутой, как маска из клея. Он чувствовал её края, чувствовал, как она трескается при малейшем движении.       Зрение возвращалось ужасно медленно. Серая муть перед глазами то сгущалась, то рассеивалась, не складываясь в осмысленную картинку. Тело болело всё сразу — плечи, шея, поясница, — тупая, глубокая боль, как после тяжелой работы. Он попытался шевельнуть рукой. Пальцы дёрнулись и замерли. Конечности не слушались — ватные, чужие, налитые свинцом.       — ...или доза для тебя была слишком большой?       Голос звучал как сквозь толщу воды. Эхо металось в черепной коробке, и Тэхён с трудом выуживал смысл из этих звуков.       — ...неудивительно с таким весом.       В горле запершило. Он хотел откашляться, но губы не разомкнулись — что-то держало их, стягивало, вжимало в зубы. Кашель пошёл внутрь, и Тэхён подавился им, захрипел носом, чувствуя, как воздух рвётся обратно спазмом.       Он резко, судорожно вдохнул, и наконец смог проморгаться. Прищурился, сфокусировался.       Глаза. Тёмные, спокойные, с лёгким прищуром. Этого хватило. Он узнал их сразу, раньше, чем сложил в целое остальные черты лица.       Лучше бы я оставался без сознания.       — Может, принести тебе водички, Ким Тэхён?       Голос звучал вежливо, почти приветливо — так говорят старые знакомые, случайно столкнувшиеся в супермаркете. Но от этой вежливости у Тэхёна свело внутренности ледяным узлом. Захотелось взвыть в голос, закричать, разбить головой что-нибудь — только бы не слышать этот тон, не видеть этого лица.       Как он снова оказался в таком унизительном положении? Снова пойман врасплох, как последний идиот. Снова беспомощен.       Тэхён хотел ответить. Лаконично отказаться от воды, показать, что его не сломали. Но рот не подчинялся. Губы не размыкались, и потребовалось несколько долгих секунд, чтобы осознать: их что-то держит. Что-то липкое и тугое.       Скотч.       — О, прости.       Юнги изобразил запоздалое раскаяние, его брови чуть приподнялись, уголки губ дрогнули в подобии извинения. А в следующую секунду Тэхёна пронзило острой болью. Юнги одним резким движением сорвал скотч с губ, и вместе с лентой оторвался верхний слой кожи. Тэхён почувствовал, как по подбородку потекла влага — кровь или слюна, он не разобрал.       Юнги аккуратно смял скотч в пальцах и бросил куда-то в сторону.       — Я тебя слушаю.       Язык во рту был чужим, распухшим и неповоротливым. Тэхён облизал губы и почувствовал вкус крови смешанный с химическим привкусом клея.       Он поднял глаза на Юнги. Собрал всё, что осталось от голоса, в один комок и вытолкнул наружу:       — Скоро тебе пиздец.             Юнги склонился над стулом и шепнул:       — Мне нравится твоя уверенность.       Затем выпрямился, отошёл, и Тэхён, скосив глаза, наконец смог рассмотреть помещение. Очередной кабинет, ничего особенного. Высокие потолки терялись в полумраке, длинный стол для совещаний поблёскивал лакированной поверхностью, отражая скупой свет. Крутящееся кресло, большой экран на стене — явно используют для корпоративных собраний. Окна до потолка завешены плотными шторами, и Тэхён не мог понять, день сейчас или ночь. Ткань не пропускала ни лучика.       — Ищешь пути для побега?       Юнги отошёл назад и опёрся поясницей о край стола. Скрестил руки на груди, склонил голову чуть набок, и рассматривал Тэхёна с ленивым любопытством, как экспонат.       — Зря. Остановимся на скотче. Освобождать твои руки и ноги я не собираюсь.       Тэхён невесело усмехнулся. Кожа на запястьях саднила, натёртая грубым металлом наручников. Он чувствовал, как под браслетами пульсирует кровь.       — Всё настолько плохо? — Язык всё ещё двигался с трудом, но Тэхён заставлял его работать. — Что ты решился на такой тупой, отчаянный шаг? Похищение? Тебе не унизительно заниматься подобным?       Юнги ласково улыбнулся, но улыбка не тронула глаз.       — Не надо так грубо. — Он провёл пальцем по столешнице, стирая невидимую пылинку. — На самом деле во всём есть смысл. Даже если ты его не видишь.       Он замолчал на секунду, давая тишине сгуститься.       — Тебе не кажется прекрасным то, что сегодня всё закончится именно тем, с чего началось?       Тэхён сглотнул. В горле всё ещё саднило после кашля, и слюна прошла с трудом, царапая слизистую.       — Началось с тебя и тобой закончится? — Он выгнул бровь, изображая спокойствие, которого не чувствовал. — Это суицидальные мысли, надеюсь?       — Перестань, — Юнги пренебрежительно отмахнулся, — Ты забыл, какой сегодня день?       Тэхён молчал.       Юнги чуть наклонился вперёд, и свет от лампы упал на его лицо, выхватив острые скулы и тёмные, немигающие глаза.       — Сегодня ведь титульный бой.       Юнги подобрал со стола миниатюрный пульт и Тэхён только теперь обратил на него внимание. Палец скользнул по кнопке с тихим, мягким щелчком.       Большой экран на стене вспыхнул.       Тэхён зажмурился, но поздно — яркий свет резанул по глазам острой болью, пронзил зрачки, отдался в висках тупой пульсацией. Он уже привык к полумраку, и теперь глаза слезились, а перед внутренней стороной век плыли цветные пятна. Пришлось несколько раз моргнуть, смаргивая влагу, чтобы изображение обрело резкость.       — Я думаю, ты не откажешь мне в совместном просмотре. — Юнги говорил почти мечтательно, не оборачиваясь. — Я так давно этого ждал.       Он сделал паузу, и Тэхён услышал, как тот тихо, довольно выдыхает через нос.       — Но не я один, правда? Такое важное событие. Посмотри, сколько журналистов. Ты бы и сам многое отдал, чтобы оказаться сейчас там. — Юнги повернул голову, глядя на Тэхёна через плечо. — Получить какой-нибудь эксклюзивный кадр. Или ты уже получил всё, что хотел?       — Что ты несёшь, — слова вышли хриплыми, сломанными, но Тэхён заставил их прозвучать ровно.       — Ты знаешь, Тэхён.       Юнги развернулся полностью. Пульт в его руке качнулся, указывая на Тэхёна.       — Мне показалось забавным то, как ты носишься по Америке, словно угорелый. И это после моего довольно прозрачного предупреждения о том, что тебе лучше оставить свое увлечение детективными расследованиями.       Он шагнул ближе по густому ковру.       — Кто знал, что у Чонгука отомрёт последняя извилина и он решит драться с Саном, наплевав на свою драгоценную анонимность? Это развязало тебе руки. Ты решил, что больше у меня нет рычага давления.       Юнги остановился в двух шагах и смотрел сверху вниз.       — Решил, что ты умнее всех. Смелее всех. Думал, я не знаю о вашем маленьком сговоре с Чимином? Что я так легко закрою глаза на его резкое исчезновение? — он усмехнулся одними уголками губ, — Даже говорить смешно.       — Если ты сделал что-то Чимину...       Голос сорвался. Тэхён почувствовал, как кровь приливает к лицу, как желваки заходили под кожей.       Юнги устало вздохнул и полез в нагрудный карман пиджака. Пальцы извлекли портсигар — тонкий, серебристый, с гравировкой, которую Тэхён не успел разобрать.       — Что? — Юнги приподнял бровь, щёлкая крышкой. — Напишешь про меня обидный пост?       Он выдохнул снова, на этот раз дольше, и Тэхён увидел, как плечи его чуть опустились — будто Юнги сознательно возвращал себе спокойствие.       — Я бы не сделал ничего, что навредит Чимину. — Он достал сигарету, поднёс к губам, но не прикурил сразу. Взгляд его скользил по золотым буквам на шершавой бумаге, и Тэхён слышал, как тихо шуршит табак под пальцами. — Пусть он и...       Пауза. Юнги наконец поднёс зажигалку. Огонёк лизнул кончик сигареты, и комнату наполнил горьковатый, терпкий запах дорогого табака. Он затянулся — глубоко, медленно, — и выдохнул густой дым, который поплыл к потолку серыми, ленивыми клубами.       — Пусть он и сделал свой выбор, — закончил Юнги наконец.       — Это ты сделал свой выбор. — Тэхён проговорил спокойным голосом, не отводя глаз. — Когда использовал его в своей гадкой, низкой, подковёрной игре. Манипулировал его чувствами.       Юнги медленно выпустил дым через нос — две тонкие струйки, как у дракона. Посмотрел на Тэхёна сквозь сизую пелену, и взгляд его стал другим.        — Не тебе говорить об «использовании» близких людей, правда, Тэхён?       Тэхёну словно зарядили под дых увесистым ударом, без замаха. Воздух вышел из лёгких коротким, сиплым толчком, а внутри, под рёбрами, разлилась тупая, тошнотворная пустота.       У него не было морального права осуждать Юнги за Чимина. Потому что он сам поступил с Чонгуком точно так же. Использовал. Втёрся в доверие. Копал под него, прикрываясь... чем? Чувствами? Эта мысль обожгла горло кислотой.       Он отвёл взгляд в сторону экрана. Звук был выключен, и по ту сторону стекла беззвучно открывали рты аналитики, сменялись графики, мелькали кадры арены — огромной, залитой светом, живой. Тэхён впился глазами в эту немую картинку, выискивая одно-единственное лицо.       Покажи его. Покажи мне Чонгука.       Юнги обернулся через плечо, лениво проследил за его взглядом и понимающе хмыкнул.       — Как ты узнал, что я в Спокане? — Голос Тэхёна прозвучал глухо, будто со дна колодца.       — Клейндорфер написал. — Юнги снова затянулся, и огонёк сигареты на секунду высветил острые скулы. Выдохнул дым в сторону экрана. — Как только ты зашёл в его дом.       Тэхён прыснул. Смех вышел лающим, сухим, и он запрокинул голову к потолку, чувствуя, как натягивается кожа на горле. В глазах защипало — не от слёз, а от едкого табачного дыма, пропитавшего воздух. Он покачал головой и несколько раз вдохнул и выдохнул, пытаясь вернуть себе самообладание. Какой же идиотизм, Тэхён всерьёз решил, что у такого гада, как Клейндорфер, осталась хоть капля совести. Все, кто хоть краем касались Юнги отравлены его мерзостью, и верить с самого начала было не во что.       — Ты и все люди вокруг тебя — конченые уроды. — Откровение вырвалось само собой — Ни грамма совести. Только и умеете пускать пыль в глаза и дымить дорогими сигаретами. А на деле — обыкновенные отморозки.       Юнги молчал. Слушал этот ленивый, горький поток с выражением лёгкой брезгливости.       — Что-то ещё?       — Каким нужно быть ублюдком, чтобы убить подростка и повесить это на невиновного? — Тэхён подался вперёд, и наручники лязгнули о спинку стула сухим, железным всхлипом. — Ты навсегда останешься одиноким, никому не нужным куском дерьма. Таким же, как Клейндорфер. Загнёшься в пыльном особняке, в обнимку со своими бабками. Даже подтереть за тобой будет некому.       Язык еле слушался, но Тэхён высказал всё, что хотел. Юнги даже бровью не повёл. Он докурил, аккуратно затушил сигарету о подошву ботинка и убрал окурок в портсигар.       — А теперь послушай меня. — Голос Юнги упал на полтона, стал ниже, плотнее. Но Тэхёна уже несло, и он только усмехнулся в ответ. — Я обещал тебе, что сегодня всё кончится тем, чем началось. Я своё слово сдержу.       Экран ожил нарезкой. Сан на ток-шоу — самоуверенный, лоснящийся. Размытое видео Чонгука, снятое украдкой. Пресс-конференция, вспышки камер. У Тэхёна закружилась голова — воспоминания прошедших месяцев обрушились разом, лавиной, и он почувствовал, как к горлу подступает дурнота. Лица сменялись, как в калейдоскопе, и вдруг — стоп-кадр.       Старый сюжет. Знакомый до каждой миллисекунды.       Чонгук. Джихо. Тонкая струйка крови, ползущая по виску. И две пары глаз: одни — стеклянные, уже никуда не смотрящие, и другие — абсолютно потерянные, звериные от ужаса.       Сердце Тэхёна сжалось и пропустило удар. Он почувствовал, как леденеют пальцы.       — Ты знаешь что-то о Книге Откровения?       Голову сдавило тисками — боль пульсировала в висках, мешала думать. Сил осознавать, куда клонит Юнги, не осталось. Тэхён посмотрел на него исподлобья, тяжело, с трудом удерживая фокус.       — Я не религиозен.       — «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец». — Юнги произнёс это безэмоционально. Сухо. — Первый и последний. Это ведь не так сложно, правда? История имеет начало и конец. История должна иметь автора. Иначе зачем её вообще рассказывать?       — Ты решил, что этот автор — ты?       — Нет. — Юнги поправил манжету рубашки — быстрым, выверенным движением. Ткань тихо шурхнула под пальцами. — Я решил, что ты. Ты первый, кто узнал правду. Ты будешь последним, кто её произнесёт.       Он не договорил. Пожал плечами, словно речь шла о неважных деталях контракта.       Тэхён смотрел на него. На это спокойное, почти скучающее лицо. На глаза, в которых не было ни безумия, ни страсти. Только холод и непоколебимая уверенность в собственном превосходстве.       — Сначала я думал, что ты гениальный архитектор трагедий, — голос Тэхёна сел, но он заставил его звучать ровно. — Но теперь я понимаю. Ты просто сумасшедший в религиозном бреду.       — Дело не в религии. — Юнги чуть склонил голову, разглядывая Тэхёна как неоправдавшую ожиданий игрушку. — Хотя не буду нагружать тебя философскими проблемами. Ещё с прошлой нашей встречи я понял: для твоего понимания это всё слишком сложно. Постараюсь теперь объяснить проще.       Он сделал паузу, поджал губы.       — А впрочем, зачем объяснять? Можем посмотреть всё в прямом эфире.       — Ломаешь театр, потому что испугался? — Тэхён оскалился. Губы пересохли, треснули, и он почувствовал на языке солоноватый привкус крови. — Перестань. Я теперь вижу тебя насквозь. Я могу уничтожить всю твою жизнь, и ты это быстро понял. Поэтому ты потерял контроль. Ты полностью морально и психически обнажён. У тебя не осталось ни одного инструмента давления, поэтому ты и решился на похищение. Для тебя это не унизительно? «Я есмь Альфа и Омега» — ты серьёзно? Твои планы разрушены, и теперь всё, что тебе осталось, — величие идеи. Только твоя пафосная роль.       Он сплюнул кровь на пол.       — Ты жалок.       Юнги шагнул к нему. В пальцах уже белела полоска скотча. Запах клея ударил в нос Тэхёну, резкий и противный, перебивающий даже табачный дым.       Юнги наклеил ленту обратно на губы — плотно, тщательно разглаживая края большими пальцами. Кожа под скотчем натянулась, запульсировала болью.       Он отступил на шаг, полюбовался делом рук своих и чуть склонил голову к плечу.       — Молчаливым ты мне нравился больше.       Тэхён не мог сделать ничего. Руки прикованы. Ноги не слушаются. Всё, что ему оставалось, это смотреть. И он смотрел. Он вложил в этот взгляд всё, что не мог выкрикнуть: ненависть, презрение, обещание, что эта тишина временная. Глаза слезились от напряжения, но он не моргал, сверля Юнги расширенными зрачками.       В углу экрана замелькали цифры обратного отсчёта. Чёрные, жирные, они пульсировали в такт ударам сердца. До начала боя оставались считанные минуты.       Юнги наклонился к самому лицу Тэхёна — так близко, что тот почувствовал металлический душок табака.       — Ты увидишь своими глазами то, к чему логически привела твоя самоуверенность. — Голос Юнги сорвался на шипение, и горячее дыхание обожгло Тэхёну скулу. — И обойдёшься без попкорна.       Он выпрямился, одёрнул пиджак и отошёл к столу.       Начало и конец.       Слова Юнги эхом отдавались в голове. Он передал роль «автора» Тэхёну, назвал его первым и последним. Но сейчас, глядя на эту прямую спину, на эти выверенные движения, Тэхён отчётливо понимал: Альфой и Омегой Юнги мнит только себя. И если он выбрал продемонстрировать Тэхёну происходящее на этом экране, значит, точку в этой истории он уже поставил. Самостоятельно. Единолично.       Чувство безысходности пронзило Тэхёна насквозь — острое, ледяное, — и тут же сменилось глухой, вязкой ненавистью. Такой сильной, что свело мышцы живота. Он не сделал попыток бороться. Дёргать руками? Бить ногами? Бессмысленно. Только рассмешить Юнги своей беспомощностью.       Тэхён перевёл взгляд на экран. Арена гудела, даже без звука он чувствовал эту вибрацию где-то в груди. Свет прожекторов заливал октагон, и в этом свете вот-вот должен был появиться Чонгук.        Юнги мнил себя богом этой истории. А что есть бог для того, кто ни во что не верит?