Айым:свет луны над Хогвартсом

Время к третьему испытанию пришло быстро… но кто же знал, что оно закончится так. Айым плакала. Рвала всё подряд — бумаги, подушку, чью-то старую мантию. Злилась. Снова плакала. Потом просто сдалась и осталась в больничном крыле — круглосуточно. Не уходила. Ни на занятия, ни в спальню, ни даже поесть. Преподаватели сначала возмущались, мадам Помфри пыталась выгонять, но вскоре и они смирились. Дамблдор лично снял с неё обязательства посещать уроки. После этого у Помфри не осталось аргументов. Та просто вздыхала и приносила ей одеяло. POV: Седрик Когда мы с Гарри коснулись Кубка, я думал, что мы победили. Но вместо оваций — темнота. Страх. Крики. Боль. Одно заклинание, и всё — конец. “Круцио.” Ты не можешь описать это, пока не переживёшь. Как будто тебя ломают изнутри. Как будто нервы извлекают наружу и на них играют ржавым смычком. Я кричал. Кричал до хрипа. Потом — вспышка. Ещё вспышка. Дуэль. Гарри рядом. Волан-де-Морт… Я не помню, как мы вернулись. Не помню, что было до или после. Только одно — боль. В теле. В разуме. Боль, которую нельзя забыть. И вот я подумал, что всё. Конец. Но нет. Тяжесть. На груди. На руках. И тепло. Живое. Неживое не бывает таким тёплым. Я приоткрыл глаза. Свет резанул в зрачки. Белый потолок. Я узнал это место сразу. Больничное крыло. Хогвартс. Значит, жив. Я попытался пошевелиться — и тут же зашипел. Волна боли прокатилась по телу, фантомная, словно тело всё ещё чуствует, как его разрывали изнутри. Я чуть повернул голову… и увидел её. Айым. Она сидела на стуле, склонившись ко мне. Её лоб почти касался моей руки. А руки… её руки держали мои. Крепко. Как будто боялась, что я исчезну, если она отпустит. Она что-то пробормотала, шевельнулась… и медленно приподняла голову. Первое, что я увидел — глаза. Покрасневшие. С мешками. Уставшие. Но живые. И полные надежды. Удивление. Облегчение. Злоба. Бах — и она уже подскакивает на ноги, как будто я только что ударил её. Но потом сдулась и снова упала на стул. Слёзы. Всхлипы. Истерика. — Ты… ты!.. Ты… Она пыталась подобрать слова. Я уже знал, к чему это идёт. — Придурок! — взорвалась она, всхлипывая. — Ты мог не вернуться! Самоуверенный индюк! Самодовольный… наглый! Она бормотала обидные слова, даже не глядя на меня. Пряталась за ладонями, за волосами. Но я слышал только одно: “Ты мог не вернуться…” Вот что зацепило. Вот что врезалось. Значит… она боялась. Не за Кубок. Не за баллы. За меня. И это стоило всего. Всех криков. Всех шрамов что могут появится в психике или на теле. Всей боли. Я даже улыбнулся, хоть и больно было шевелить губами. — Я могла тебя потерять! Мы могли! Потерять хорошего ловца! Хорошего старосту! — её голос надломился. После этих слов — тишина. Она перестала плакать. Встала. Резко, словно сожгла мост. Отряхнула юбку. Словно вытерла с неё пыль. Хотя в болничьнем крыле было чисто и пыли тут даде не было,только запахи какого то зелья. — Никому не говори, что я плакала. — голос был жёстким. Почти равнодушным. Почти. Она кивнула на тумбочку рядом: — Это от меня. А вон там — от остальных. Я повернул голову — медленно, с усилием. На тумбочке — корзинка с фруктами, книга, аккуратно перевязанный букет. Цветы были немного поникшие. Как и я. Подходяще. Айым уже развернулась и пошла прочь. Ни слова мне не дала сказать. Я остался один. И тогда, лежа в больничной тишине, я подумал: “Она назвала меня придурком. Значит — всё будет хорошо.” Слёзы, крик, злость… Это всё лучше, чем тишина. Чем пустота. Чем равнодушие. Она здесь была. Держала меня. Сражалась со своей гордостью. Сидет и ждать или уйти? Показать истинные чуства и намерения или прятать все за маской равнодушия? И она поборола себя и свою гордость.. И я поклялся — как только смогу встать, первым делом найду её. И скажу: — Спасибо, что не отпустила.