There, where you go every night.

Жизнь в детском стационаре была размеренной и предсказуемой: обход врачей, завтрак, процедуры, обед. Никто не кричал по ночам, не ломал двери и не применял физическую силу. Но именно эта тишина и была самым большим наказанием — она заставляла Чую оставаться наедине с собственными мыслями, с воспоминаниями о боли и чувстве брошенности. Эта тяжёлая тишина сопровождала его и в коридоре,когда Накахара, с ещё несколькими детьми из травмотологического отделения отправился на рентген. *** На нижней части стен продолговатого коридора были нарисованы яркие, мультяшные персонажи, словно попытка сделать больничную реальность чуть мягче. Эти картинки выглядели слишком яркими на фоне блёкло-зелёных стен и стерильного света,казалось, что здесь смешались два совершенно различных мира: приторно-сладкий детский мир полный радости и суровая реальность. Очередь на рентген была длинной и унылой. Здесь стояло пять детей разного возраста, от девяти до шестнадцати лет. Некоторые из них имели заметные травмы, вроде сломанных костей в своих хрупких конечностях, а некоторые просто, как и Накахара, пришли обследоваться. Чуя недовольно прислонился к прохладной стене, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом. Рядом с ним, как тень, стоял худой мальчик лет одиннадцати. Его бледно-жёлтые ванильные волосы, уложенные в аккуратное прямое каре, и блеклые светло-серые глаза делали его похожим на выцветшую фотографию. Он был одет в белый свитер и серые шорты, из-под которых торчали тонкие, почти невесомые ноги. Мальчик был до жути худым, что сразу бросалось в глаза. — Ты чего тут забыл? Выглядишь здоровым, - тихо промолвил незнакомец, слегка наклонив голову, пытаясь понять, не ошибается ли он в своём утверждении. — Меня Кэтсеру зовут. Саито Кэтсеру, - представился мальчик, образуя на лице искреннюю улыбку. Несмотря на его улыбчивое выражение лица в его глазах читалась не по годам взрослая усталость. — Я руку сломал. Со смещением, - он указал на разрисованный фломастерами гипс, находящийся на левой руке. На нём было изображено ярко-желтое солнце, голубые облака, светло-зелёная трава и стая черных галочек-птиц. — Я Чуя, - буркнул в ответ рыжик, не желая проявлять какую-либо инициативу. Всё его тело ужасно болело, он чувствовал тоску и страх, который пережил во время санитарской вечеринки. Нет у него желания возиться с каким-то сопляком [Кэтсеру выглядит младше своего возраста, поэтому Накахара считает, что ему не больше 9 лет]. — Тебе не страшно? - не унимался Саито, его пальцы нервно теребили край собственного свитера. — Ведь за этой дверью находится большой и страшный аппарат. Чуя пожал плечами. После всего, что он пережил, медицинский рентген казался ему самой незначительной из угроз. — Я ничего не боюсь, - гордо фыркнул рыжик, демонстративно отворачивая голову в бок, пытаясь показать свое нежелание продолжать этот бессмысленный диалог. — Молодец.Ты очень смелый мальчик,-заметил мальчик, глядя, как в зловещий кабинет зовут следующего пациента — девочку лет тринадцати-четырнадцати. — Я раньше боялся ходить на процедуры, но вскоре свыкся. Можно сказать, что я уже поселился в этой больнице,-чуть усмехнулся Кэтсеру,пытаясь пошутить. —Часто болеешь?-чуть заинтересовался Накахара, пытаясь выглядеть всё также равнодушно. — Ага... Я так скучаю по старой жизни, когда я мог спокойно гулять у моря и ни о чём не думать. Я не ценил то время.Но теперь, моя мать без остановки тащит меня на различные терапии, поэтому спокойной жизни мне не видать. Я так устал, я хочу вновь увидеть солнце, вновь вдохнуть свежий воздух, а не гнить здесь. — Я заметил,-съязвил рыжик, глядя на изрисованный гипс Саито. — Кто ж тебе мешает? — Я боюсь один. На первом этаже дежурит охрана. Они точно заметят если я постараюсь покинуть стены этой больницы,-съежился мальчик, стараясь как можно сильнее вжаться в свой свитер. — Какое же ты ссыкло.Ладно, схожу с тобой,- важно заявил Чуя. В глубине души он соболезновал Кэтсеру, ему вероятно и так досталось от судьбы раз он безвылазно сидит в больнице. Только вот что ж за диагноз у него такой, что мальчик вынужден проводить своё беззаботное детство в таких муках? — В семь вечера буду ожидать тебя в столовой. — Хорошо, я обязательно приду,- воодушевлённо кивнул Саито. Внезапно дверь в кабинет, где проводится рентген распахнулась и оттуда вышла та девочка, что заходила туда пятью минутами ранее. Вслед за ней из кабинета вышел врач, громко и чётко объявляя: — Саито Кэтсеру здесь? —Ой... Это же я. Приятно было познакомиться, Чуя!- вновь улыбнулся мальчик, подрываясь с места. Кэтсеру ушёл, и Чуя остался стоять у стены с яркими рисунками внизу. Он подумал о том, как странно бывает знакомиться с кем-то в таком месте... *** В столовой вечером было довольно оживлённо. Хоть там не было пациентов, ибо ужин прошел ещё два часа назад, на кухне гремела посуда и раздавались громкие, однако нечеткие разговоры между поварами и буфетчицами. Чуя сидел на самом широком подоконнике, который только был столовой , глядя в окно. Внизу мерцали огни, тянулся ночной город с машинами и фонарями — мир там продолжал жить своей обычной жизнью, далеко отличающейся от больничных будней. Чуя прислонил голову к прохладному оконному стеклу и закрыл глаза, как же медленно здесь тянулись минуты... — Ах, ты уже здесь ,- Саито аккуратно вошел внутрь помещения. Он выглядел ещё бледнее, чем утром. — Идём? — Идём,-твёрдо подтвердил рыжик, резким движением слезая с подоконника, направляясь к выходу из столовой. Он ожидал, что Кэтсеру последует за ним.Так собственно и получилось. Удивительно, но охранник выпустил мальчиков из здания стационара не задавая каких-либо вопросов. Мужчина лет пятидесяти, сидящий на посту, читал газету. Когда они проходили мимо, тот лишь одарил молодых людей своим коротким недовольным взглядом, ни произнеся ни слова. Хотя, может дело было в том, что сейчас в детской больнице идут часы посещения — время когда родители или родственники могут увидеть своих детей, передать им что-либо и даже прогуляться с ними, ежели позволяет здоровье. Возле стационара расположилась огромная разноцветная детская площадка, справа от неё стояли десять деревянных лавочек, стоящих в два ряда. Также, на всей территории росли различные небольшие кустарнички и деревья, украшающие унылое пространство вокруг себя. Воздух действительно был чистым по сравнению с ужасной духотой внутри больницы. Чуя рухнул на ближайшую скамейку. Кэтсеру сел рядом и на мгновение посмотрел в сторону мерцающего города, размышляя о чём-то. — Это конечно не солнце, которое ты так жаждал видеть, но тоже неплохо, согласись,-Накахара оглядывал красоты ночного города, изредка поглядывая на собеседника. —Это восхитительно,-Кэстеру жадно рассматривал представший перед ним вид. Однако вскоре его восхищённое выражение лица плавно сменилось на печальное. На глаза Саито навернулись... слёзы? Но разве не этого он жаждал? Разве не он хотел поскорее выйти на улицу? — Я уже более года мучаюсь от лимфоцитарного лейкоза.Я не хочу умирать, я хочу получить образование, хорошую работу и много-много путешествовать,-сквозь слезы молвил он, тихо всхлипывая. — Неужели я действительно заслужил это всё? Эти слова прозвучали словно болезненный удар. Чуя чувствовал, как всё вокруг сузилось до этих двух слов: лимфоцитарный лейкоз. Это было не абстрактное медицинское название — это было чья‑то реальная беда, над которой висело много боли и страха. Накахара сначала просто смотрел на Кэтсеру. Потом Чуя, будто проснулся, почувствовав, как в груди разливается жалость. Он больше не чувствовал негодования или раздражения к этому человеку, всё это словно рукой сняло. — Ты справишься с этим, вылечишь болезнь и будешь жить свою лучшую жизнь, не смей сдаваться, ещё не всё потеряно, слышишь!?, - вспылил рыжеволосый. Блондин слабо кивнул. Ему было тяжело, и он боялся, но одновременно рад, что кто‑то пытается оказать ему поддержку, которой Саито так не хватало. Эти слова стали мотивацией, чтобы не опускать руки и бороться за собственную жизнь. Это не было банальной фразой, которую говорят больным людям:"Как мне тебя жаль, не болей". В глазах Кэтсеру вспыхнул маленький огонёк надежды, веры в лучшее. Саито обнял своего нового знакомого, прикрывая глаза. Сначало объятие было неловким— два ребенка ,ощупывающие грани того, что можно сделать словами. Но тепло было настоящее. Чуя с лёгким сопротивлением принял это тепло и оперся на плечо Кэтсэру. Это объятие не обещало исцеления. Оно не отменяло диагноз и не уничтожало страха. Но оно делало что‑то другое: уменьшало одиночество. Для Кэтсеру это было подтверждением, что он не один. Для Чуи — открытием, что рядом с жесткой скорбью может родиться простая человеческая забота. Однако даже самые светлые моменты в этих стенах не могли отменить неизбежного. С наступлением следующего дня, над больничными коридорами сгущались тени, предвещая то, что должно было случиться, и спокойствие казалось лишь затишьем перед началом шторма. *** За окном горел закат, заливая все густым, медовым светом. Небо полыхало, словно рана, затягивающаяся багровыми и лиловыми оттенками, а свет, проникая сквозь стекло, окрашивал стерильные стены коридора в тревожные оранжевые оттенки. Чуя вновь сидел на подоконнике в коридоре детской больницы и что-то рисовал на клочке бумаги, вырванном из блокнота для записей. Он старался изобразить фонарь — тот самый, что горел во дворе психушки, на свет которого он частенько смотрел по ночам, когда не мог заснуть. Линии выходили кривыми, неуверенными, карандаш скользил и рвал бумагу. Но рыжик водил им с упорством, пытаясь в точности воссоздать желаемый образ объекта. Чуть отвлёкшись от своего творения, Накахара услышал, что с каждой секундой к нему приближаются чьи-то тяжёлые шаги. "Наверняка это очередная медсестра или воспитательница"-мимолетно пронеслось в голове пациента. Однако когда два силуэта остановились возле него, то мальчик тут же отбросил свои догадки. "Осаму и главврач, имя которого я не помню.Но что они здесь забыли?У меня плохое предчувствие..." Это действительно был Дазай с Судзуки на пару. Первый держал небольшой бумажный пакет в руках, опуская глаза вниз, словно нашкодивший школьник, который чувствовал вину за содеянную пакость. —Рыжик, - позвал он тихо. —Я купил тебе пирожных.Надеюсь, что они прийдутся тебе по вкусу,-он аккуратно положил пакет на самый край подоконника. — Как ты себя чувствуешь? Накахара настороженно посмотрел на него, заподозривая неладное. Он бросил незаконченный рисунок фонаря рядом с пакетом, вставая с подоконника. — Нормально всё,-тихо буркнул он. — Врачи сказали, что у меня нет сильных травм.Послезавтра меня выпишут. — Отлично. Рад, что те уроды не смогли нанести серьезных ранений, - приторно-мило улыбнулся Осаму, при этом его глаза оставались холодными и отстраненными. — Здесь душно, - Осаму жестом указал на дверь, ведущую на улицу. — Пойдем, прогуляемся. Мне нужно кое-что тебе сказать. Судзуки-сан, вы сопроводите нас?... *** Сегодня на крыльце стационара воздух был теплым, пахнущим пыльцой и свободой, которой Чуя никак не чувствовал. Судзуки остался в тени у двери, сохраняя дистанцию, но его присутствие висело между ними незримой стеной. Осаму слегка приподнял голову, глядя на алую полосу заката где-то вдали: — Моя практика… заканчивается, - начал Дазай, и его слова падали, как камни, в звенящую тишину. — Мне пора уходить. — Уходить? - Чуя моргнул. Он не понимал. Рыжик искренне считал, что под фразой "мне пора уходить" имелось ввиду что-то крайне незначительное. Отпуск. Отгул. Или больничный. — Куда? В отпуск? — Насовсем, Чуя. Я никогда не хотел быть здесь, - более уверенно и чётко добавил шатен, не глядя на него. — Алчные родственники видели во мне хорошего врача. Они выбрали мне один из лучших вузов, решали все мои вопросы и задаривали меня различными подарками , лишь бы я хорошо учился. Но медицина оказалась мне не по нраву. И практика это окончательно подтвердила. Мир вокруг Чуи поплыл. Белые стены больницы, коридоры психушки, совместные арт-терапии, тренировки по контролю способности, и тихие разговоры по душам вечером — все это вдруг стало карточным домиком, и Осаму только что разрушил его. — Ты... ты лгал? - Голос Чуи дрогнул, прежде чем сорваться на крик. — Значит, всё это фальш?! Все наши разговоры, тренировки... Ты просто играл роль?! Ты так легко вычеркиваешь меня из своей никчёмной жизни!? -Чую слегка перетряхнуло от резко нахлынувших эмоций: страха остаться одному, горького терзающего отчаяния и сильного порыва агрессии. В его груди что-то рванулось с такой силой, что перехватило дыхание. Это была не просто злость. Это была черная, всепоглощающая ярость от предательства, смешанная с леденящим ужасом одиночества. Он видел в Дазае опору. Старшего брата. Единственного человека, который не боялся его дара. И все это оказалось миражом. И самое страшное, что он повелся. — Почему?! - завопил он ещё громче. — Почему ты бросаешь меня? Ты же знал! Ты же знал, что я...!-Чуя рванулся вперед, не осознавая, что делает, желая вцепиться, ударить, заставить забрать эти слова назад. Но сильные руки Судзуки схватили его сзади, мягко, но неотвратимо фиксируя его порыв. —Успокойся, Накахара.Дыши глубже,-голос главврача звучал ровно и чётко. Однако слова Ито пронеслись мимо ушей Накахары. — У меня своя жизнь. Ты должен это понять,-коротко отрезал Осаму, отмахиваясь от мальчика рукой. В его обычно миловидном и доброжелательном взгляде, на этот раз не было ни капли милосердия. —Ты не можешь просто так взять и уйти, гнида! Я тебя не отпущу!-тон голоса Накахары становился всё выше и выше. В нем зазвучала знакомая истеричная нотка. Мальчик был убеждён, что в уходе Осаму есть и его вина. Он только и делал что кричал, рыдал или избивал всех и всё в округе. С появлением Дазая, Чуе стало значительно лучше. Естественно его симптомы не пропали молниеносно, чуда не случилось, но Накахара значительно похорошел и расцвёл в присутствии санитара. Он понемногу научился справляться с контролем дара, да и себя в целом. Но как чувствовал себя сам Осаму в тот момент. Неужели он из жалости терпел присутствие рыжика? Чуя бился в сильных руках Судзуки, горячие горькие слезы растекались по бледному веснушчатыму личику. — Почему ты бросаешь меня?!- уже почти беззвучно, сквозь рыдания, выдохнул Чуя, обмякнув в захвате Судзуки. —Я буду скучать по тебе,- еле шевеля губами произнес рыжик напоследок. Пока силуэт шатена растворялся в сгущающихся сумерках, Накахара начал невольно задыхаться. Его легкие отказывались делать вдох, будто сжатые невидимым обручем. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Мир сузился до оглушительного звона в ушах, а веки сомкнулись, не в силах больше удерживать образ удаляющегося предателя. Судзуки осторожно поднял обмякшее тело, глядя вслед удаляющемуся Дазаю. Он знал, что эта встреча — не конец. И даже сквозь пелену отчаяния, Чуя, погружаясь в спасительную темноту, держался за эту единственную, хрупкую мысль: "Я верю, что наши пути однажды сойдутся вновь."