Мёртвый для всех.

Когда Том открыв дверь в ничего не обещаний дождливый вечер, Том был приятно удивлён. — Входите. Гарри улыбнулся — устало, не подозревая, что эта улыбка станет последней настоящей. И зашёл. Ошибка. Невинный шаг, который навсегда изменит его судьбу. Том уже приготовил всё: мягкие полотенца, нагретые у камина, чай с мёдом — именно так, как Гарри любил когда-то, давным-давно. Он стоял в дверях спальни, наблюдая, как Гарри, дрожа от холода, сбрасывает промокшую одежду, как его пальцы цепенеют от усталости, как он, наконец, падает в постель, и его веки тяжелеют. И тогда — впервые за годы пустоты — Том почувствовал тепло. Не просто тепло. Жар. Горячий, живой, чужой. Дождь не прекращался. Гарри остался. Том слушал. Слушал, как тот рассказывает о своей работе — голос то оживлялся, то стихал, — о коллегах, о смешных случаях, о мелочах, которые Том запоминал с жадностью маньяка, собирающего коллекцию. Он готовил. Каждое утро — новый завтрак. То омлет с трюфелями, то воздушные блинчики, то каша с корицей. Следил, какие блюда Гарри ел с удовольствием, какие оставлял почти нетронутыми. Запоминал. Потому что уже тогда знал: Гарри никогда не уйдёт Том чувствовал холодное, сладкое предвкушение, разливающееся по жилам — густое, как сироп, опьяняющее, как крепкий ликёр. В груди пульсировала власть — ещё нереализованная, но уже абсолютная, превращающая каждый вдох в наслаждение. Его мысли были острыми, как лезвие, разрезающие реальность на "до" и "после", а в глубине души шевелилось что-то тёмное и ненасытное — голод, который вот-вот утолится. Каждая деталь будущего плена Гарри вызывала в нём почти эстетическое удовольствие — он представлял, как захлопнется дверь, как щёлкнет замок, и мир за стенами перестанет существовать. Это было прекраснее любой музыки, ценнее любой драгоценности. В животе сводило от приятного напряжения, как перед прыжком с высоты, а в пальцах пробегал лёгкий тремор — не от страха, нет, а от нетерпения. Он испытывал странную смесь абсолютного спокойствия и лихорадочного возбуждения, как хирург перед идеальной операцией. Всё было просчитано, все возможные исходы учтены, и это знание наполняло его почти религиозным экстазом. Где-то на периферии сознания шевелился последний остаток чего-то человеческого, но он лишь добавлял остроты — как щепотка соли в изысканное блюдо. И главное — он чувствовал себя живым. По-настоящему живым впервые за многие годы. Каждый нерв, каждая клетка тела пела от осознания предстоящего обладания. Это было чище, чем любовь, сильнее, чем ненависть, совершеннее, чем любая другая эмоция в мире. Он дышал этим. Жил этим. Был этим. И знал — скоро, очень скоро мечта станет реальностью, а Гарри... Гарри станет его навсегда. Мир должен был поверить, что он мёртв.И Том сделал это безупречно. Поддельные записи. Исчезнувшие вещи. Газетная заметка о "трагическом самоубийстве". А потом — замок. Тяжёлый, железный, навсегда. Первые дни Гарри бился. Как зверь в клклетке. Гарри ругался. "-Ублюдок! Блять ты псих!!" Он кричал, пока голос не садился, царапал двери, бил кулаками в стёкла — но окна были бронированными. — Почему?! — хрипел он, вцепляясь в рукав Тома. Том лишь улыбался, гладя его по волосам, как испуганного ребёнка. Том знал. Знал, что сломает его. И когда пришло время, он показал Гарри новость о "смерти". — Ты умер. Глаза Гарри расширились. Он тряс головой, задыхался, пальцы сжимали бумагу, рвали её — но факт оставался фактом. Мир поверил, что его больше нет. Трещина. Трещина в личности Гарри. Трещина которая так радовало Реддла.Глубокая, страшная, необратимая. После этого Гарри стал тенью. ***** Он бродил по дому молча, касаясь стен, как будто ища выход, которого больше не существовало. Том разрешил ему двор. Высокий забор, глухой, без щелей. Но Гарри даже не подошёл к калитке. Он просто стоял, глядя на небо, как узник, который забыл, что такое свобода. ***** А потом Гарри разбил вазу. Хрустальный звон, осколки по полу — последний жест отчаяния. Том не рассердился. — Куплю новую. Том радовался. Потому что гнев — это ещё чувство. А значит, Гарри ещё живой. ***** Прошёл месяц. Гарри начал ототвечать.Том был удовлетворён. — Доброе утро.–Коротко. Без эмоций. Но Том чувствовал -он близок. В тот день он отменил все дела. За окном бушевала гроза, и Том налил ему виски — крепкое, обжигающее. Гарри сидел на подоконнике, прижав колени к груди, изредка бросая на Тома взгляд — не ненависть, не страх, а что-то новое. Том поймал этот взгляд — и впервые за долгие годы потерял контроль. А вечером... Они потянулись к одной книге чтобы поднять .Пальцы коснулись. И Том не отпустил Гарри не отдернул руку. Тепло. Настоящее, добровольное.Том закрыл глаза, вдыхая его запах — дождь, виски, жизнь. ***** Утром выпал снег. Белый. Чистый. Как чистый лист. Том взял плед — тёплый, шерстяной — и направился к Гарри. Тот уже проснулся, сидел на кровати, смотрел в окно. Они сближались неделя за неделей, трещина за трещиной, и теперь... Теперь настало время собирать .По кусочкам. Своими руками. Руками Реддла. Его Гарри. ***** Когда Том открыл дверь во двор, Гарри не бросился к ней. Он отступил. Прямо в объятия Тома. И Том торжествовал. Маска сломана. Душа — готова. Их поцелуй был неловким, дрожащим, но ненасытным .Том забылся. Забыл про контроль, про холод, про всё. Потому что теперь у него было это. Гарри. Его дыхание. Его покорность. Его принадлежность. В следующие дни Том перенёс его вещи в свою спальню. Чтобы просыпаться рядом. Чтобы чувствовать его тепло ночью. Чтобы владеть полностью. И он был доволен. Доволен, что мир поверил в смерть Гарри. Доволен, что тот больше не убегает. Доволен, что наконец-то... Не один. Том чувствовал многое. Многое...Голод. Ненасытный, острый, как лезвие. Он жил с ним годами — пустота, что разъедала изнутри. Но теперь... Теперь перед ним была "пища" Жажда.Не воды — власти. Контроля. Возможности разломать и собрать заново. Каждый вздох Гарри, каждый жест — капля, которую он ловил, как умирающий в пустыне. Тепло. Чужое. Чуждое. Но такое манящее. Оно обжигало, как огонь, к которому тянется замёрзший. Он ненавидел эту слабость — и жаждал её ещё больше. Удовольствие. Глубокое, животное. Когда Гарри дрожал. Когда в его глазах читался ужас. Когда он ломился в закрытые двери. Каждая трещина в его душе — победа. Ликование. Тихое, ядовитое. Когда Гарри перестал кричать. Когда начал принимать. Когда впервые не отдернул руку. Это было прекрасно. Опьянение. От близости. От власти. От того, что Гарри теперь его. Настоящее. Живое. Принадлежащее только ему. Спокойствие.Не мирное — хищное. Как у зверя, нашедшего свою добычу. Больше не надо гнаться. Больше не надо бояться потерять. Ещё голод. Снова. Всегда. Потому что даже этого мало. Никогда не будет достаточно. Но сейчас... Сейчас он сыт.