Мёртвый для всех.

Первый снег начался за час до рассвета — тихий, нерешительный, будто боялся разбудить спящий город. Гарри проснулся от света — неяркого, призрачного, липнущего к векам, как паутина. Он встал, и холодный пол обжег босые ступни. Окно. Надо дойти до окна. Его руки дрожали, когда он стирал конденсат с запотевшего стекла. Рукав футболки (чужой, пахнущий чужим порошком, чужим домом) оставил мутный след. Снег. Он ненавидел снег. Ненавидел этот бледный, безжизненный свет, ненавидел холод, пробирающийся под кожу, ненавидел тишину, которая давила, как одеяло, — густое, тяжелое, не дающее дышать. — Выпал снег.–Голос Тома прозвучал за спиной, и Гарри не обернулся. Он узнавал эти шаги — ровные, мерные, с едва заметной хромотой. Старая травма. Старые секреты. — Я ненавижу зиму, — прошептал Гарри, и его дыхание снова затуманило стекло. Он провел пальцем, оставляя извилистый след. — Всегда мерзну. Том не ответил. Только положил ему на плечи плед — грубый, колючий, пахнущий пылью и чем-то еще, чем пахнет дом, в котором живут слишком долго. — Ты просто не умеешь правильно одеваться. Он стоял слишком близко. Гарри чувствовал его дыхание на своем затылке, слышал, как шуршат ключи в кармане Тома. Металл, кофе, что-то еще — что-то, что застревало в памяти, как заноза. Гарри резко обернулся. Пространство между ними исчезло. Груди почти соприкоснулись. — Почему ты держишь меня здесь?–Не впервые спросил он. Вопрос повис в воздухе, как снежинка на морозе — хрупкий, прозрачный, обреченный растаять. Том смотрел на него. Смотрел так, будто читал книгу, которую уже знал наизусть. — Ты знаешь почему. Гарри сжал кулаки. Он мог ударить. Мог кричать. Мог снова биться в дверь, царапать замки, рвать горло в бессильной ярости. Но он не сделал этого. Потому что дверь была заперта не только на замок. Потому что вчера он сам принес Тому чай, услышав кашель из кабинета. Потому что плед на его плечах был теплым. Гарри опустил глаза. Его пальцы дрогнули, когда он поправил ткань, и вдруг — случайно, намеренно, неважно — коснулись руки Тома. — Я мог бы сбежать. Голос звучал глухо, как эхо в пустой комнате. Том медленно кивнул. — Мог бы. Но не сбежал. Не убежал вчера. Не убежал неделю назад. Не убежал тогда, когда Том впервые оставил дверь незапертой. (Дверь была заперта, просто Том сделал вид будто не запер) Снег за окном валил гуще, затягивая город в белое безмолвие. Где-то там люди смеялись, целовались, спешили по своим делам. А здесь, в этой комнате с решетками на окнах, два человека стояли и смотрели, как зима хорошеть все вокруг. И что-то было не так. Страшно не так. ***** Тишина. Она обволакивала комнату, густая, как мед, сладкая и удушающая. Гарри чувствовал, как она затекает ему в уши, в горло, в легкие — липкая, непроглоченная. Он хотел закричать, но звук застревал где-то в груди, превращаясь в комок, в камень, в ледяную глыбу. Том сидел напротив. Его пальцы скользили по страницам книги, шершавым от времени, знакомым до боли. Гарри знал каждый шрам на этом переплете, каждую трещинку на корешке. Он мог нарисовать их с закрытыми глазами. — Почему ты не отпускаешь меня?– Слова сорвались, как капли крови из раны, которую он безуспешно пытался зашить. Том не поднял глаз. — А ты правда хочешь уйти? Гарри сжал кулаки. Ногти впились в ладони, но боли не было. Только пустота. Только этот проклятый вопрос, который он задавал себе каждую ночь, глядя в потолок, чувствуя, как дыхание Тома обжигает его шею. Хочу ли? Нет. Да. Не знаю. Он боялся ответа. Боялся, что если скажет да, Том просто кивнет и откроет дверь. Боялся, что если скажет нет,то навсегда останется здесь, в этом доме, где воздух пахнет старыми книгами и его собственным страхом. Том отложил книгу. — Хочешь выйти во двор? Гарри вздрогнул, будто его ударили. –Что? Это была ловушка. Должно было быть. Но когда он поднял глаза, Том уже стоял, держа в руках его куртку — синюю, потрепанную, с той самой молнией, которую Том чинил в полной тишине, пока Гарри притворялся спящим. — Ты... отпускаешь меня?–Голос дрогнул. Том посмотрел на него. И в его глазах не было ни злости, ни насмешки. Только что-то новое. Что-то, от чего Гарри стало горячо — Я не держу тебя.(держу) Дверь открылась. Морозный воздух ворвался внутрь, обжигая щеки, заставляя сердце биться чаще. Снег кружился в темноте, как белые мотыльки, слепые и прекрасные. Гарри замер на пороге. Один шаг. Всего один. И он будет свободен. Но что тогда?Бежать? Куда? Кто ждет его там, за воротами? Никто. А здесь... Здесь Том. Том, который не хватает его за руку. Не кричит. Не умоляет остаться. Просто стоит и ждет. Гарри повернулся. — Ты... не пойдешь со мной?–Голос звучал чужим, маленьким, как у потерявшегося ребенка. Том улыбнулся. Нежно. Почти грустно — Если захочешь — позови. И тогда Гарри понял. Он не боится темноты. Не боится клетки. Он боится, что если шагнет вперед — его никто не остановит. Что он сам не остановится. Что он сам не захочет вернуться. Снег падал ему на ресницы, таял на губах, холодный, как слезы. Он сделал шаг. Назад. Дверь закрылась. Том не сказал ни слова. Но когда его пальцы коснулись Гарри, чтобы снять с него куртку, они дрожали. Том сбросил куртку на пол, и кожаный запах смешался с ароматом снега, все еще цеплявшегося за его волосы. Гарри почувствовал, как его собственные пальцы дрожат - не от холода, а от чего-то опасного и живого, что пульсировало где-то в глубине грудной клетки, с каждым ударом сердца напоминая: слишком близко, слишком поздно Он не ответил. Не мог. Просто впился пальцами в темные волосы Тома и потянул к себе, чувствуя, как тот напрягся на мгновение - последний рубеж сопротивления - прежде чем сдаться. Первый поцелуй был катастрофой. Губы сошлись под неудобным углом, зубы стукнулись болезненно. Гарри фыркнул, Том хрипло рассмеялся, и на секунду между ними промелькнуло что-то почти... обычное. А потом... Потом Том провел языком по его нижней губе, медленно, с такой осторожностью, будто боялся разбить, и Гарри забыл, как дышать. Это не было похоже ни на что из того, что он знал - не похоть, не животное желание, не грубый захват. Это было...Глубже. Опаснее. Том целовал его так, будто пытался запомнить каждую неровность, каждый изгиб его губ. Как будто это был не просто поцелуй, а последнее признание перед казнью. Его руки скользили по бокам Гарри, не хватая, не сжимая - просто касаясь, с благоговением человека, который боится, что его молитва рассыплется в прах. Гарри обхватил его лицо ладонями, чувствуя под пальцами шероховатость небритых щек. –Смотри на меня, –прошептал он, и голос его звучал чужим, разбитым. Том приоткрыл глаза - темные, почти черные в тусклом свете лампы. В них не было привычной насмешки, только что-то нагое. Гарри прижался лбом к его лбу, и их дыхание смешалось - горячее, неровное, прерывистое. –Я ненавижу тебя, –выдохнул он, но слова потеряли всякий смысл, превратившись в белый пар между их губами. –Врешь, –Том прошептал это почти нежно, прежде чем снова захватить его губы.И на этот раз Гарри позволил себе ответить. Не сопротивляться. Не кусаться. Просто... чувствовать. Его тело вспыхнуло, но не от желания - от чего-то другого. От того, как Том хрипло застонал, когда Гарри провел пальцами по его шее, нащупывая пульс, бьющийся так же бешено, как его собственный. От того, как его собственные руки дрожали. Том прижал ладонь к его груди, прямо над сердцем. –Ты чувствуешь это? –его голос был хриплым, почти надломленным. Гарри кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он чувствовал. Каждый удар сердца. Каждый незаживший шрам. Каждую трещину в стенах. Том целовал его снова - медленно, мучительно нежно, как будто боялся, что утро все сотрет. Как будто этот момент был хрупким стеклянным шаром, который мог разбиться от одного неверного движения. Гарри вцепился в него, ногти впиваясь в плечи сквозь тонкую ткань рубашки. Не останавливайся. Не отпускай. И Том, будто услышав, прижал его к себе так сильно, что Гарри захрипел от боли и чего-то еще, чего он не смел назвать. Но он не сопротивлялся. Потому что впервые за долгое время... он не хотел убегать.